К сожалению, напрягаюсь не только мозгом… Не столько мозгом, а гораздо ниже. И это не способствует возвращению памяти. — Вроде бы… после сильной лихорадки… у тебя была такая… можно не всё помнить… особенно из недавнего прошлого…
Как извращенец, усиливая свою дикую похоть, тяну носом у ее шеи. Там не мылом, не духами, ею… Кожей ее пахнет, ее нежностью… молодостью ее. Не могу удержаться. Пусть хотя бы еще пару минут не сопротивляется! Прикладываюсь губами к этому местечку, утыкаюсь носом в кожу… А-а! Как наркоман какой-то! Ей, может быть, это неприятно! Но пусть еще потерпит меня! А лучше… пусть еще раз отблагодарит!
Эта мысль отрезвляет.
Проясняет сознание. Но не постепенно, а враз как-то, словно ведро ледяной воды на разгоряченное под палящим солнцем тело. Только один орган эта вода не задевает. И он ноет от уже придуманного хода моих действий, уже сложившегося в голове. Не-ет! Против воли я не хочу! И из благодарности мне не надо! Врать не буду, что не голоден! Голоден и даже очень. Но перетерплю… Мужик я или нет?
Сажусь, уперев локти в колени, с силой тру лоб пальцами, пытаясь прийти в себя.
И она садится тоже. Прислоняется к спинке кровати. Заворачивается в одеяло. Прячется от меня. Закрывается. Всё правильно. Я не ошибся. Моя миссия выполнена. Сладкого мне больше не положено. Обломись, Радулов!
— Ошибаешься, Антон, — словно в продолжение моих мыслей неожиданно обиженным голосом говорит она. — С памятью у меня, как раз, все в полном порядке. И я очень хорошо помню, как ты мне здесь, в этом доме, несколько дней назад говорил…
— Что? — на выдохе выдаю, пытаясь вспомнить, что я тогда мог сказать такого особенного, но отчего-то помнятся только мои проговоренные ей вслух эротические фантазии.
Нет, наверное, у меня с памятью проблемы, а не у нее!
— Ты говорил, что хочешь меня увезти куда-нибудь подальше ото всех, запереться в комнате вдвоем, — ее голос дрожит, и мне кажется, что она снова зарыдает. Да в чем, блядь, дело! Я напугал тогда? Или сейчас пугаю? Но спросить не успеваю.
Она вдруг быстро-быстро, боясь, что смелось иссякнет, продолжает. — Мне казалось тогда, что я тебе нравлюсь, что тебе нравится то… То, что между нами происходило. А теперь я больше неинтересна тебе. Теперь ты из жал-лости возишься со мною… И не хочешь меня!
— Что? — как идиот, повторяю снова.
Она все-таки срывается в плач. И я не вспоминаю, что хотел… хочу её успокоить. Сижу, как статуя, обездвиженно, открыв рот в немом ""что?""
И только одно сейчас понимаю.
