Бережно перекладывает на ладонь небольшие иконки и вновь осматривается, судя по всему, для того, чтобы понять, куда их поставить.
— Убери это обратно, — велю я, с чувством подспудной, жгучей неприязни глядя на миниатюрные лики Святых. Все, что ей так дорого, отвращает и гневит меня.
— Они для защиты нужны, — обороняется она, прижимая их к груди. — О себе не думаешь, так о ребенке побеспокойся. Она, — кивает подбородком на Юлю, — болеет, не переставая, потому что не крестила ты ее. Не послушала меня, вот обе и страдаете.
— Это здесь не причем, — огрызаюсь я, принимаясь интенсивно растирать веки.
Поймешь ли ты, мама, что твоя вера травмировала меня на поколения вперед?!
Она заворачивает иконки в тряпку и оставляет на журнальном столике под торшером. В знак протеста хочется выкинуть их в окно, но я сдерживаюсь, чтобы не пугать последующим за моей выходкой скандалом Юлю.
Гремя дверцей навесного шкафа и посудой, я наливаю в кружку вскипяченную горячую воду и вручаю маме.
— Спасибо, — сухо благодарит она.
— Ты здесь надолго? — через усилие задаю ей вопрос, заваривая некрепкий черный чай для себя и дочки.
— А что? Уже не терпится меня прогнать? — саркастично хмыкает. Провоцирует. Ответа не дождется. — Мать тебе всегда в тягость была, — манипулятор в юбке пускает в ход тяжелую артиллерию, пытаясь через вызов жалости к себе принизить меня, выставив неблагодарной дочерью.
Заглядываю в холодильник, нахожу половинку лимона и берусь за нож. Стискиваю пальцами рукоять, отрезаю дольку и бросаю в свою кружку.
Размешиваю две ложки сахара. Споласкиваю нож под ледяной водой.
— А после того, как Артемку схоронили, вовсе про меня забыла.
— Зачем пришла ко мне, раз я непутевая? — кривлю рот, обнажая зубы.
— Потому что я о тебе не забываю, — провозглашает с такой спесью, будто достойна памятника за это.
— Ага… — я закатываю глаза, возвращая лимон в холодильник, и отношу Юле теплый чай. Залипать в телефон ей больше не интересно. Дочка, откинувшись на спинку дивана, листает ТВ-каналы и останавливается на комедии с Энн Хэтэуэй в роли заколдованной принцессы.
— Я тебе всегда только лучшего желала, — продолжает утешаться мама вшитыми в подкорку иллюзиями, которые она свято лелеет, дабы не столкнуться с разочаровывающей реальностью, в которой она и есть творец бед своих детей. — Хотела, чтобы ты праведную жизнь вела.
— Извини, что стала твоим самым большим разочарованием, мама, — сжимая кулаки, адресую ей скупую улыбку.
