В последнее время Акимов почти позабыл о ней. И вот она снова с ним.
Слово взяла какая-то женщина. Она тоже начала рассказывать о Ясинском, и ни одна фраза из тех, что бойко сыпались из нее, как горошины из стручка, не могла относиться к тому человеку, которого знал Мирон. У него уже сводило скулы от попыток удержать зевоту.
«Держись, держись!»
Внезапно он понял, что больше не может. Когда между выступающими возникла пауза, Акимов встал и быстро вышел в соседний зал. На столы, которые они так старательно сдвигали с Колесниковым, были навалены пальто.
Вешалка в углу погребена под грудой одежды. Его собственный плащ распахнутыми полами прикрывал чью-то куртку, словно птица, защищающая птенца.
Он отыскал телефон в кармане, бросил плащ на спинку стула. Подошел к окну и, не давая себе времени задуматься, позвонил Анаит.
– Мирон, здравствуйте! – радостно сказала она, как будто ждала его звонка. – Я беспокоилась за вас.
Мирон испытал такое облегчение, словно его разбудили от ночного кошмара и то, что обступало со всех сторон, не давало дышать, при солнечном свете оказалось нагромождением нелепых детских страхов.
Он сразу передумал преподносить ей свою главную новость торжественно и вообще как-то специально обставлять ее.
– Анаит, ты сможешь вернуть ему картины, – просто сказал Акимов.
Молчание.
– Как? – переспросила Анаит. – Я не поняла, что вы подразумеваете под…
– Да. Именно это. И «Тигров», и «Барса». Как он его там обозвал, бедолагу?
– «Владыка мира», – машинально пробормотала Анаит и вдруг словно очнулась: – Мирон, не может быть! Как вы это сделали?! Где вы их нашли?
– Я тебе при встрече все расскажу, – пообещал Акимов.
Кажется, он сегодня уже произносил эти слова.
– Где вы? Я прямо сейчас приеду, можно?
– В кафе, на поминках Ясинского. – Он назвал адрес. – Когда тебя ждать?
– Я выезжаю, буду минут через сорок! Не вздумайте никуда уйти!
– Куда я денусь с подводной лодки… – пробормотал Мирон в замолчавшую трубку.
Анаит приедет. Они уйдут в какое-нибудь тихое спокойное место.
И он ей все расскажет."
"Люди делятся на тех, кто способен испытывать счастье, и на тех, кто знает лишь довольство. Сам он из вторых. А про Анаит, увидев ее в первый раз, Мирон подумал: «Вот счастливый человек!» Она была хмурая, уставшая, нервничающая из-за того, понравится ли Бурмистрову оформление картин, и все равно излучала энергию счастья.
Удовлетворенные люди ничего не излучают. Они светят бледно-бледно, едва-едва. Так, что хватает лишь им самим.
