Было видно, что появление представителя власти вызвало у них легкую досаду. Но и только. От своих планов они отказываться не собирались.
— Чего не работаем?
— Дела у нас, — коротко ответил Федор. — Важные.
— Дела у прокурора, а у вас работа. — Степан вздохнул. — Страда ведь.
— Ты, начальник, сначала на агронома выучись, а потом указывай.
— Я, может, и не агроном, — в голосе полицейского звякнул металл, — но самосуда не допущу.
— Самосуда не будет, — спокойно улыбнулся Федор.
— Божий суд, начальник, это покрепче твоей юстиции, — вставил еще один мужик.
— Самосуда не допущу, — повторил капитан.
— Не думаю, что вам стоит защищать ведьму, полицейский.
Проповедник произнес фразу очень негромко, но тишина, молниеносно установившаяся на площади, показала, с каким уважением местные относятся к монаху. Степан вспомнил, как приезжал сюда с помощником губернатора, с кандидатом в депутаты Государственной Думы, с главой районной администрации. Тогда тоже были собрания на этой самой площади, но всегда были такие, кто болтал в задних рядах или лузгал семечки, придя на сборище «за компанию».
Проповедника же местные слушали очень внимательно, как никого другого, и это было плохо. Полицейский понял, что первый раунд он уже проиграл.
— Вы местный батюшка?
— Вы знаете, кто я, — бесстрастно ответил монах. Григорий опустил глаза. — В деревне нет прихода.
— Как вас зовут?
— Отец Иван.
— Вы священник?
— Да.
Высокий, лет шестидесяти на вид, проповедник поражал огнем, горящим в больших глазах.
На сухом, морщинистом лице они выглядели живо и молодо, завораживали, привлекали внимание.
— Почему вы называете Пелагею ведьмой?
— Так сказали люди, — пожал плечами проповедник. — Они добрые христиане, православные, и я не вижу причин не верить им.
— В чем вы ее обвиняете?
— Господь не дал мне права обвинять, — терпеливо, как неразумному ребенку, объяснил монах. — Я могу лишь проповедовать, нести слово Его… и помогать.
— Чем помогать? Почему вы вообще решили, что в их словах есть хоть капля правды? Эти несчастные коровы…
— Степан Васильевич, — проповедник сделал маленький шаг к полицейскому и еще больше понизил голос.
Теперь, несмотря на все усилия, собравшиеся на площади жители не слышали ни одного слова монаха. Он говорил только для капитана. — Степан Васильевич, не мешайте мне. Рано или поздно вы поймете, что я спасаю эту женщину. Спасаю от них, спасаю от нее самой. Не мешайте мне.
— Я не допущу самосуда, — прохрипел полицейский.
