Сказать ей, что вы…
— Ни в коем случае. Ничего не надо. Я сама, — Зверева выхватила телефон. По-французски она говорила с акцентом, однако бегло.
Мещерский переломил себя и пошел прочь: подслушивать разговор двух великих женщин, что может быть гнуснее для человека, который считает себя порядочным и хорошо воспитанным!
В музыкальном зале он обнаружил на рояле два компакта и несколько кассет. На одном диске, как и говорил Корсаков, действительно оказалась запись восстановленного голоса последнего певца-кастрата папской капеллы.
Он прочел трогательный и подробный английский текст на обложке. Алессандро Морески исполнял арии из оперы Моцарта «Царь-Пастух».
На обложке же второго диска Мещерский увидел Андрея Шилова, облаченного в золотистые театральные ризы.
Сопрано действительно смахивал на стилизованного ангелочка, а может, и на вавилонскую блудницу одновременно — так был разнаряжен и накрашен.
«Лючия ди Ламмермур» Доницетти — Мещерский прочел название оперы и имя композитора. Запись с диска была продублирована и на магнитофонной кассете — видимо, ею дорожили.
Он надел наушники, включил стерео, сел у камина и стал слушать.
А потом просто сидел, уставившись в пол, пытаясь определить, каковы же оказались впечатления от услышанного. Хорошо это было или не хорошо? Прекрасно или безобразно? Нравится или… Папский кастрат, калека, евнух, не мужчина уже, причуда природы и поет, поет, славит господа… И к тому же — Моцарт. Опера написана им специально для мужского сопрано. В восемнадцатом столетии, видимо, именно такие голоса нравились, были в моде.
А в конце двадцатого? Мещерский слушал: если бы так пела женщина, это было бы.., прекрасно, божественно. А тут…
Потом он поставил Доницетти. Голос Шилова был подобен флейте. Флейта — слово найдено. Вот, оказывается, как к нему надо относиться. Не человек, а инструмент.
Уникальный, редкий. Голос — инструмент, средство зарабатывания денег, славы, известности. Боже ты мой! Бедный мальчишка, увлекавшийся чисто мужскими видами спорта, пытавшийся доказать всем, а прежде всего самому себе, что никакой не…
— Медитируете? — перед Мещерским, снявшим наушники, словно из-под земли вырос Петр Новлянский (вошел, наверное, в зал по-тихому).
— Ну-ну, эта какофония славно успокаивает нервы. Вроде музтерапии, а?
Мещерский вопросительно улыбнулся. Новлянский прежде ни с какими разговорами к нему не обращался.
Но сегодня, видимо, день особый. Словно Прощеное воскресенье. Все в скорбях и печалях друг к другу тянутся.
