Пришлась по душе, несмотря на то что выглядела она не очень презентабельно — бледная, осунувшаяся, в постели; светлые волосы разметались по ситцевой наволочке, одета в какой-то старенький спортивный костюмчик, левая рука в гипсе, пальцы опухшие, малопослушные. Но все это были, на взгляд Мещерского, преходящие мелочи, потому что выражение ее глаз и улыбка моментально заставляли забыть всю эту болезненную невзрачность.
Мещерский, как некогда и его приятель, жгуче позавидовал оперу: «Слишком хороша она для тебя, слишком уж влюблена…»
Кравченко приветствовал докторшу как старый знакомый.
Положил розы на одеяло, осведомился о здоровье.
— Спасибо, Вадим, все уже в порядке. Вот кости срастутся и… Какие розы чудесные! Саша, попроси у нянечки кувшин. Давно хотела вазочку купить, да все как-то… Ничего, вот получу зарплату — разорюсь.
Кравченко представил Мещерского.
— Садитесь, пожалуйста, — докторша приподнялась на локте здоровой руки и потянулась к столику, где лежала стопка книг с закладками и листы ксерокопий.
— Располагайтесь. Я решила, что вам все это срочно нужно, поэтому и…
— Всю ночь сегодня свет жгла, — буркнул Сидоров. — Все колдовала над этой писаниной.
— Я прочла письмо, — Наталья Алексеевна взяла в руки листы. — Ужасно, что она умерла. Такая женщина…
Вчера в «Новостях» уже передавали — только без комментариев и подробностей: «трагически ушла из жизни»… Я ее видела и слушала один раз, еще когда в университете училась, в Мариинке в «Пиковой даме». Зверева старую графиню пела.
Такой певицы у нас уже никогда больше не. будет. Это целая эпоха. Что в мире творится? За какие-нибудь несколько месяцев Версаче убили, Звереву убили, Жак Ив Кусто умер, Рихтер умер… Век кончается, забирает с собой все великое, стоящее. Тысячелетие уходит. А что остается взамен? — Она положила письмо Зверевой на грудь. И приятели увидели, что в тексте ярким маркером выделены некоторые фразы.
Мещерский вежливо и терпеливо кивал головой, поддакивал: да-да, век кончается, жаль-жаль… В то, что эта светлая, излучающая радостную нежность (оперу) и тихое приветливое радушие (им с Кравченко) покалеченная женщина сможет поведать им нечто новое по этому ужасному делу, он не надеялся.
Чувство, с каким он ехал сюда, улетучилось: мужики в тупике, что же может сделать женщина? Но слушать женщину, причем такую милую и обаятельную, было, конечно, приятнее, чем коротать время в прокуратуре, отвечая на цепкие вопросы подозрительного и въедливого следователя.
