Фотографии на стенах истлеют, письма обратятся в прах, образ ее — лицо, взгляд, походка — постепенно исчезнет из памяти тех, кто знал ее при жизни… И что же тогда останется? Ее искусство? Голос? Его как током ударило: ""Бог мой, да я ее и слышу-то в первый раз! Вот она, оказывается, какая… Была…
А я и не знал.., жаль.., этот волшебный мягкий голос, эта мелодия, хочется, чтобы он звучал, не кончался.., как жаль.., жаль…""
— Беллини, «Капулетти и Монтекки». Премьера была в «Сан-Карло» в Неаполе. — Файруз назвал имя композитора и название оперы, а затем тихо повторил по-итальянски и первые слова арии.
Он прибавил звук — теперь музыка наполняла весь этот пустой и гулкий, точно иссохший колодец, дом, рекой текла в ночь — снова по-осеннему ясную, северную, холодную. И тут Кравченко стал свидетелем странного зрелища: они пришли на ее голос. Один за другим возникали из темноты коридора, медлили на пороге, потом проходили в освещенный зал. Все выползли из своих угрюмых одиноких нор и снова собрались вместе: вся ее семья.
И ее убийца был одним из них.
Кравченко жадно смотрел на их лица: Зверев, Алиса, Корсаков, Пит, Александра Порфирьевна, Файруз. Последним пришел Егор Шипов. Прислонился к стене, скрестил на груди руки и застыл, как восковая кукла.
В зал заглянул и один из милиционеров. Покачал головой, однако ничего не сказал, притворил неплотно дверь.
Видно, и его насторожило это странное паломничество.
А они стояли, сидели, и ни один не смотрел в глаза другому.
Не пришел только Сергей Мещерский, хотя не услышать ее голоса он просто не мог.
Кравченко кашлянул: в горле стоял какой-то ком. Он и не предполагал, что все это — этот ее голос — так на него подействует теперь, когда она уже мертва… «Она и вправду была великая певица… Жаль… Жаль, что я ее раньше не слышал… Не слушал… Может быть, тогда у нас с ней все было бы иначе… И тогда…» Но что было бы «тогда», он и сам теперь не знал. Вместо этого вдруг пришла новая шальная мысль: «Вот бы он тут прямо сейчас взял да и признался.
Сам. При всех. Это был бы очень красивый жест. Он бы, может, даже стал на какое-то мгновение равен ей. Его бы тогда запомнили надолго. Ведь запомнили же Герострата, сжегшего храм. А убийцу гения… Нет, нет, это было бы слишком уж мелодраматично, слишком помпезно и слишком сопливо: волшебная сила искусства побеждает зло. Так бывает только в романах, которые я не читаю. Нет, этот человек ни в чем никогда сам не признается.
