— А зачем тогда, по-вашему, мне убить Андрея? Хоронить — да, ладно, можно на меня подумать, но убить? За что я должен убить его? Что он мне плохого сделать? А Майю Тихоновну? Или ее тоже нашли погребенной по обрядам зартошти?!
«Вот Файруз и подвел нас к тому, что Кравченко называет НЕУСТАНОВЛЕННЫМ МОТИВОМ, — подумал Мещерский. — Если даже детали совпадут и способ совершения первого убийства обернется против него, главного мы пока все равно предъявить ему не сможем: причины. И если убийца — он, он это прекрасно знает».
Однако у Сидорова подход ко всем этим сложностям был чрезвычайно простой:
— Причину убийств установит следствие, — заявил он грозно. — И не надо повышать голос, мы вас прекрасно слышим, уважаемый. До вчерашнего происшествия очередь дойдет, не беспокойтесь. Но сначала разъясните нам вот что: куда это вы уезжали на своей машине в то утро, когда убили гражданина Шилова?
Секретарь огромным усилием воли вернул себе остатки самообладания.
— Я никогда не делал из этого тайны, офицер.
— Однако следователю, вас допрашивавшему, вы ничего не сказали.
— Госпожа следователь прокуратуры не спрашивала меня, куда я ездил, она спросила: видел ли я Андрея с одиннадцати до двух часов дня.
— Не стоит пререкаться, уважаемый, — оборвал его Сидоров. — Я вам задал вопрос, а вы увиливаете от ответа."
"— Я не увиливаю. У меня было свободное время, и я мог проводить его по своему личному усмотрению. — Файруз снова выражался гладкими, несколько напыщенными фразами.
— И где же вы его проводили? Как?
— Я находился с женщиной.
— Да неужели? С какой же? Фамилия, адрес.
— Фамилию не знаю, зовут Алина, работает в баре на площади в Сортавале. Блондинка. Крашеная.
По кислому выражению сидоровской физиономии Мещерский понял: блондинка Алина из бара действительно существует. Наверняка местная интердевочка по обслуживанию гостей со средствами. В каждом городишке, пусть самом захудалом, такие водятся, а тут курорт — граница…
— Ладно, проверим, — опер тяжко вздохнул. — К слову сказать — она ж путанка, СПИДа не боитесь?
— Мужчина, когда он с женщиной, ничего не должен бояться, на то он и мужчина, — в голосе секретаря сквозило презрение.
— У трусов родятся горбатые дети.
«Ишь ты, восточный сладострастник, рахат-лукум, — размышлял Кравченко. — А впрочем, Алиса как-то намекала на эти его пылкие склонности. Конечно, мужик он интересный, с деньгами, кровь южная, а тут сиди сиднем возле этих: подай-принеси. Ну и тянет расслабиться.
