Молодая мамаша, никого не стесняясь, задрала кофту и, сидя на грязном истоптанном полу среди осколков посуды, обломков мебели, осыпавшейся с потолка штукатурки, пыталась накормить ребенка грудью.
При этом хрипло бормоча: «А теперь мы как же? Все побито, дверь не закрывается… На ночь даже оставить нельзя — все попрут, все растащат».
Сидоров на машине повез Наталью Алексеевну в больницу. До «Жигулей» нес, как невесту, на руках. Она все порывалась идти сама, он не разрешил.
Через два часа они, однако, вернулись: у Натальи Алексеевны правая рука от плеча до кисти — в гипсе.
— Ребята, айда домой, — позвал опер Кравченко и Шилова, сидевших на ступеньках подъезда среди уже поредевшей, но все равно еще внушительной, никак не хотевшей расходиться толпы. — Нечего тут больше нам делать.
— Наташа, а что же вы в больнице не остались? — спросил Кравченко, когда они сели в «Жигули»."
"— А у меня дома своя больница, вы же знаете, — слова перемежались у нее вынужденными паузами. Ей, наверное, было трудно говорить и дышать.
— Рентген сделали: позвоночник, слава богу, цел, тазобедренный тоже. Рука вот в двух местах, да ребра. Ничего, заживет. У себя отлежусь. Мои девочки с переломами дело имели — справятся.
Одно плохо: я теперь совершеннейший подслеповатый крот, — она улыбнулась через силу. — Очки в этой неразберихе куда-то запропастились. А без очков я глупею.
— Очки купим, — пообещал Сидоров. Он то и дело, оборачивался и вел машину, по обыкновению мало следя за дорогой, — не дрейфь, Наташка.
Ты у нас в рубашке родилась. С такой высоты и.., пятый этаж все-таки. Повезло, что ты на кусты, на газон спланировала. Но все равно. — Он тревожно смотрел на нее. — Ну, сделала по-своему.
Добилась? Любой ценой, да?
Наталья Алексеевна молча смотрела на опера, да так, что Кравченко невольно жгуче ему позавидовал. Он бы многое отдал, чтобы кое-кто, к кому он, по его словам, «ну очень хорошо относился», взглянул бы и в его сторону такими вот полными обожания и преданности, пусть даже очень близорукими глазами.
— А псих там в квартире вам чего-нибудь говорил? — поинтересовался Шипов.
— Я вам все расскажу, — Наталья Алексеевна откинулась на спинку. Напряглась — машину трясло, ей было, видимо, очень больно от тряски. — Только позже, хорошо?
На оптовой ярмарке, мимо которой они проезжали, в круглосуточном ларьке Сидоров купил три бутылки водки, консервы и черствый кекс вместо хлеба. Увидев водку в его руках, докторша отвернулась, но не сказала ни слова.
