— Юноши, вы где? — из гостиной высунулась Майя Тихоновна. — Идемте обедать.
— Мы сейчас, мы Диму хотели позвать. — Мещерский с невинным видом двинулся было в зал — оттуда, сначала спотыкаясь, скачками, а затем все увереннее, неслись звуки джаза: играли на рояле. «Smooth jazz, — отметил Мещерский, — Джерри Ли Льюис в такой манере не играл».
— Оставьте его, — Майя Тихоновна тревожно прислушалась. — Его Гриша потом спать уложит. Разве ж так можно с ним? Что этот милиционер — нелюдь, не понимает, что ли? У него ж срыв нервный… Что исполняет-то?
А, это свое, импровизирует.
Он и в прошлый раз все играл вот так, играл, а потом взял да и рояль поджег.
— Рояль? — Мещерский устал уже чему-либо удивляться в этом доме.
— Ну да. У него сразу после похорон жены и ребенка выступление было в ночном клубе на Сретенке — он отказаться не мог, деньги кому-то задолжал. — Майя Тихоновна все вытягивала шею точно гусыня. — Ритм сбивает и подвирает маленько, там другая тональность должна быть.
Но это он одной рукой, а так он виртуоз… Ну вот, он и вышел на эстраду: играл-играл, а потом щелк зажигалкой — а там цветы на рояле лежали в целлофане, певичка предыдущая забыла взять.
Все и вспыхнуло. А он еще и зажигалку туда — хлоп! Хорошо, вовремя потушили. А он в милиции был, потом увидели, в каком он состоянии, ну и про семью узнали — в больницу отвезли. Его друзья потом уже забирали домой. Этот-то его любимый волосатик-то, ну Джерри его, тоже всякие фортели обожал перед публикой выкидывать. То задницей по клавишам прыгал, то ногой лупил, но чтоб поджигать…
Тут из зала донеслись первые такты «Шехеразады».
У Кравченко вдруг сжалось сердце.
— Наташка-то, жена его, красивая была, — шепнула Майя Тихоновна. — Только вы, юноши, об этом у Марины — ни-ни, ни полсловечка чтобы. Ей и так вся эта история седых волос стоила. А теперь, глядишь, уже и новых недалеко ждать.
Когда они сели за стол, «Шехеразаду» все еще играли: несколько первых тактов, потом начали заново, словно бережно подбирали мелодию.
Потом в зал ушел Зверев, а когда вернулся, сказал, что отвел Корсакова наверх в его комнату спать. «Целую бутылку выпил, — сообщил он сестре. — За вторую было принялся. Я отнял. Теперь вроде спит».
Алиса, сгорбившаяся над тарелкой, где сиротливо лежал паровой биток и листик салата без соли, подняла голову и вдруг тихо пробормотала:
Что миновало, то забыть пора.
И с сердца сразу свалится гора.
В страданиях единственный исход:
По мере сил не замечать невзгод.
