Шипов подошел к вдове своего брата и бережно укутал ей плечи.
— Спасибо, Егорушка. Ничего нового?
— Я звонил сторожам. Обещали дать знать, когда они будут возвращаться. Можно я тут присяду, Марина Ивановна?
— Садись-садись, — Зверева подвинулась в угол дивана.
Но Шипов сел на диванный валик рядом с ней и положил руку на спинку, словно хотел отгородить певицу от всех собравшихся в гостиной.
— А самым большим мистиком из русских композиторов, — Новлянский после паузы, в течение которой он внимательно следил за мачехой, продолжил свое повествование, — был, конечно, Чайковский.
Марина, помнишь, как мы его Библию с тобой читали?
Зверева машинально кивнула.
— У Марины Ивановны в коллекции хранится одна из библий Петра Ильича с его собственными пометками, — вполголоса сообщила Кравченко Майя Тихоновна. — Остальные его библии в клинском музее, а эту Мариночке Нуриев подарил.
— Я запомнил там одно место, подчеркнутое Чайковским в Книге Исайи. — Новлянский прикрыл глаза и прочел наизусть:
— «Каждый пойдет, блуждая, в свою сторону, и ничто не спасет тебя».
Там на полях против этих слов стояло несколько восклицательных знаков. Марина, помнишь? Видно, эта фраза его глубоко задела.
— Ну, догадаться-то нетрудно, что его задело, — усмехнулась Майя Тихоновна. — «Блуждать» — то и Петру Ильичу доводилось. Грехи молодости, и не только молодости… Он бы лучше по своим лакеям поменьше вздыхал и томился — по всем этим Евстафиям, Алешенькам Сафроновым, Осечкам Котикам, вот что! И поменьше бы с братцем своим Модестом в письмах откровенничал насчет этих своих склонностей.
— Она зло прищурилась. — А то жену вон до сумасшедшего дома довел. Жена Чайковского Антонина Милюкова, — сообщила она Кравченко, — кстати, брошенная им на второй месяц после свадьбы, страдала сильнейшим эротическим бредом. Представляете? Прямо нимфоманкой была, а все из-за того, что…
— Майя, я прошу тебя, — Зверева откинула голову, коснувшись затылком руки Шипова-младшего. — Не будем сейчас это обсуждать.
— Ну конечно, правила гению не писаны! Гению позволено все! Нет уж, не все, дорогие мои.
А то мистицизммистицизм! Что ж, и Библией зашуршишь, когда грехи за ноги на тот свет потянут, — аккомпаниаторша тяжко засопела.
— А я думаю, напрасно к юбилею Петра Ильича опубликовали всю эту его интимную переписку с братом Модестом. Зря, — Новлянский поморщился, — выдумали тоже — «Гений без купюр»! А может, как раз гений, как никто, нуждается в этих самых купюрах относительно своей частной жизни.
