У Пупсиковой хватило бы воображения только на ромашки! – пробурчала себе под нос Таня.
На всякий случай подстраховавшись защитным заклинанием, она осторожно просунула между змеями ладонь, повернула дверную ручку и вошла. В комнате было тесно до невозможности. На двух кроватях сидело девчонок восемь. Примерно столько же стояло. Запахи их духов смешивались и образовывали нечто такое невероятное, что Тане показалось, будто она вошла в парфюмерный магазин. На подоконнике в глубоком обмороке лежал купидончик. Верка Попугаева обмахивала его газетой «Лысегорская вравда».
Кажется, бедолага прилетел с запиской и не выдержал духоты.
Гробыня Склепова лениво ковыряла в зубах одной из его стрел. Ритка Шито-Крыто в свою очередь развлекалась с луком. Она то и дело натягивала его и делала вид, что хочет в кого-нибудь выстрелить.
– Ты сколько детей хочешь, Пупсик Дусикова? – спросила Гробыня за секунду до того, как Таня появилась в комнате.
Пупсикова озадачилась.
– Какие дети, слюшай? Я сама еще ребенок! – хихикнула она.
С этим трудно было поспорить. Пупсикова, раскрасневшаяся, пухлощекая, в розовом длинном платье с кучей кружев, напоминала гигантскую трехлетнюю девочку в костюме розы.
– Я серьезно… Не сейчас, а потом когда-нибудь. А ты, Катька? – спросила Гробыня у Лотковой.
– А зачем ты спрашиваешь? К чему тебе это? – с подозрением спросила та, подозревая подвох.
– Да ни к чему… Просто интересно. Настроение у меня такое смягченно-расспрашивательное, – ответила Гробыня.
– Ну, не знаю… двоих, наверное, – осторожно отозвалась Лоткова.
– Угу. Но если они будут такие, как «Мамочка моя бабуся!», то и один перебор! Иначе пылесосы некуда будет ставить! – заявила Склепова.
Таня хмыкнула. Гробыня отличалась чрезвычайной бытовой зоркостью. Например, она могла сказать: «Смотри, у этого осла опять носки на пятках рваные! Ну сил никаких нет смотреть!» – хотя «этот осел» прошел на расстоянии десяти метров, а сама Склепова стояла к нему спиной.
Вот и с пылесосами Гробыня подметила верно.
В комнату Ягуна опасно было заходить. Она давно превратилась в кладбище пылесосов. Разбитых, обгорелых, сплющенных, проглоченных некогда драконами и разобранных до последнего винтика.
В воздухе тошнотворно пахло русалочьей чешуей. В закопченных кофейниках кипели слезы хмырей и слюни гарпий. Где-нибудь в углу унылый-преунылый барабашка струшивал в тазик перхоть, которую Ягун собирался добавить в бак. По углам громоздились связки труб с разнообразнейшими насадками.
