Глава 25
Хмара мчался к станции, чудом не цепляясь за корни, огибая стволы, которые возникали из темноты прямо перед носом, увертываясь от веток. Миновал сквер, полоску парка, пронесся мимо мокрых домов, дровяных сараев, помчался дальше, ныряя из двора во двор. Он точно знал, что погони нет, и все-таки ускорялся и ускорялся, ведь не помнил, когда электричка, а надо немедленно выбираться с этого болота, нестись туда, где каждая улочка знакома, где точно знаешь, куда скрыться до времени и когда сбежать.
Ему повезло: как только он, полумертвый от усталости, влетел на платформу, подоспела и электричка. Сбежал. Вырвался! Теперь все.
Наплевав на билеты и возможных контролеров, Максим вскочил в вагон, рухнул на скамью, огляделся — слава богу, пусто, нет народу, — и расхохотался, задыхаясь, с визгами, до икоты. Эти несколько месяцев так называемого обучения вконец расшатали его и без того никудышные нервы.
Он изо всех сил старался не то чтобы стать для соучеников своим, но хотя бы сделать так, чтобы его не трогали, — это все, чего он желал, и этой малости не смог достичь. И не хотел. Он всегда был сам по себе, сторонился всего, что напоминало какую-то привязанность. То, что его постоянно били, для него было привычно, момент этот два молдавских бугая — Бурунов и Таранец — угадали точно и возненавидели его со всей страстью.
Для них, у которых вместо мозгов кость, здоровенных недоумков, непостижимо было, как это возможно — тебя все бьют, а ты не плачешь. Тебя при всех унижают — а ты не отвечаешь. Долго, долго пытались они его «перевоспитать», а он терпел и ждал момента — того самого, о котором как-то разговор был в пересылке, тогда еще общей, детской и взрослой, когда один старик поучал: «Кулаками не маши. Бить надо без кулаков, да так, чтобы уже не ответили».
Благостный такой старичок был, светлолицый, приветливый ко всем. У него на лице оба Завета были написаны, а никак не неоднократные сто тридцать шестая, сто шестьдесят седьмая[7] и прочий такого же рода букет.
Максим сперва терпеливо ждал, пока «сокамерникам» — он их воспринимал именно так — надоест выбивать из него слезы и стоны, потом — удобного момента. И вот он настал.
