И все-таки Иван Саныч задал прямой вопрос:
— Товарищи родители, минуту внимания. Я должен уточнить: ребенок не у вас, товарищ Белая? — он ткнул пальцем в артистку. — И не у вас? — таким же манером указал на Иванищева.
Они, бросив друг друга, уронив руки, стояли, вытаращив глаза, одинаково потерянные, не понимающие, не осознающие ни масштабов того, что натворили, ни размеров своей общей вины.
Иван Саныч, скрипнув зубами, кратко скомандовал:
— Фото ребенка. Быстро.
Зоя Васильевна немедленно распахнула сумочку, маленький кошелек, выхватила фотокарточку, протянула с готовностью, как пропуск в рай.
Ну и картинка, недетская: худенькое личико, длинная шея, сильные очки, взгляд совершенно взрослый, ужасное одиночество читается в нем. Чужая, совершенно посторонняя девочка, но у старого милиционера екнуло сердце, точно речь шла о родном ребенке.
Приказал жестко, с неприязнью:
— Немедленно звоните ноль-два. Сообщайте о пропаже. Родители… — и, не сдержавшись, все-таки прибавил непечатный эпитет.
Глава 21
В назначенное время, то есть в восемнадцать сорок пять в четверг, в ремесленном училище все было готово. Ожидали гостей-соперников. С утра наскипидарили драгоценный стол — один-единственный. Вокруг него все ходили благоговейно, примеряясь, никак не решаясь смастерить такой же. В физзале уже собралась толпа зрителей-энтузиастов. Ремесленных было больше, фабричных — меньше, но почтили своим присутствием лучшие люди, отличающиеся трезвым, примерным поведением и любовью к спорту.
Иные фабричные легко находили другие «культурные» развлечения (а то и просто не умели играть).
Игрок от ремесленного училища, Игорь Таранец, был младше, легче, — это был признанный факт еще со времен, когда стол размещался на фабрике. От фабричных неизменно выступал Андрюха Пельмень, признанный чемпион не только района. Он и на городских соревнованиях показывал высший класс. (Правда, до недавнего времени его гегемония объяснялась тем, что стол стоял в фабричном доме культуры.
)
Однако теперь чемпион сдал позиции: во-первых, инвентарь уже не был в его безраздельном пользовании, во-вторых, на Пельменя нагрянула роковая любовь, подкосившая его. Однако все-таки он был по-прежнему мастер. Размялся, с треском покрутив всем, что еще могло крутиться, взял ракетку и весь будто сросся с ней. Медлительный, основательный, сомневающийся, он за столом преображался, демонстрировал молниеносную реакцию и безошибочно принимал решения.
