А детка-то при чем? Пусть хоть сто раз не от тебя, фамилию твою носит, любит тебя — какая разница? Ну, интеллигенция!»
А тут еще хуже: послышались шаги сверху легкие, невесомые, и вниз по дубовой лестнице, постукивая каблучками туфелек, легким облачком спустилась прекрасная фея, превосходно одетая, да еще с такой шикарной шалью на плечах, что Иван Саныч подавил вздох — такую бы да жене Галине на плечи.
Спустилась, ничуть не смущаясь чужого человека, чмокнула Иванищева в небритую щеку, после этого раскланялась с гостем и, опустившись тучкой золотой на утес — эдакий епископский стул с высоченной спинкой, антикварный, — закинула ногу за ногу и принялась покачивать туфельку на носке крошечной ступни.
— В общем, ребенка своего давно не видели, — для точности повторил Остапчук, отводя глаза.
Дамочка вдруг затрепыхалась, вскинулась:
— Какого ребенка?
Вот оно, а баба-то ведьма. Не спрячешь ни скверность характера, ни звериный оскал мегеры, раз уж имеется такое. Только тут нашла коса на камень, легендарный Иванищев приказал ласково, звякнув, однако, сталью в голосе:
— А ну-ка цыц.
Это тебя не касается. — И обратился к сержанту: — Вы, товарищ сержант, как, исчерпали конкретные вопросы, не требующие отвлеченных отступлений, покаяний?
Иван Саныч и сам собирался до дома — противно все это. Но тут снова случилось интересное: под окнами послышался шум мотора, да не простого, а, чтобы не соврать, «ЗИС», не то и «ЗИМ».
— Кого это черт несет? — товарищ литератор выглянул в окно, посерьезнел, обратился к даме: — Так, голубка, с глаз долой, сейчас тут будет громко.
Дамочка лишь выщипанные бровки подняла:
— Ах, оставь, напугал.
И, как выяснилось, напрасно ехидничала. События развивались стремительно, если бы дело обстояло в кино, то еще и под трагическую музыку.
Хлопнула, грохнув о стену, дверь, потом вторая, третья, четким маршем простучали каблуки. И когда наконец рухнул последний бастион (то есть дверь последняя), помещение украсила собой особа, которую и сержант Остапчук, и последняя бы собака Советского Союза в лицо узнали бы тотчас.
Прекрасна была Зоя Белая, пусть чуть потяжелевшая, местами немного отекшая, но по-прежнему великолепная. Прошествовала королевой, безошибочно, с чувством и чутьем талантливой актрисы выбрав мизансцену так, чтобы и свет падал самым выигрышным образом, и слышно было бы последнему жучку в стене — буде таковые найдутся. Она остановилась и метнула по молнии смоляными глазами (а от золотых кудрей затрещали и рассыпались искры).
