— Что ж? — спросила она прекрасным голосом.
— Здравствуй, Зоя, — невозмутимо ответил товарищ Иванищев.
Его зазноба, осознав, во что вляпалась, дернулась к выходу, но товарищ литератор повелительно кинул:
— Теперь сидеть.
— Мне по времени пора, — пискнула она, от неожиданности забывая говорить по-столичному. Возобновила попытки подняться со стула, но он положил ладонь ей на плечо и надавил:
— Сидеть, я сказал.
Красавица Зоя поддержала мужа:
— Не пойдет, не пойдет. Вылетит сейчас из окна. — И, приблизившись с другой стороны к высокому креслу, протянула руку к растрепанной прическе…
Однако раньше, чем произошло бытовое убийство, подоспел Иван Саныч.
Деликатно оттерев жену от любовницы, потребовал спокойствия и тишины.
— Простите, гражданочки, что вмешиваюсь в ваши страсти.
— Это еще что? — спросила Зоя, раздувая тонкие ноздри."
"— С вашего позволения, местный участковый, — сам себя отрекомендовал Иван Саныч, — хотя вас это касаться не должно. Я представитель власти, который в данный момент проводит обход территории.
Вы сама, гражданка, кем приходитесь вот этому товарищу? — он указал на Иванищева.
Та удивилась, но ответила по сути:
— Женой.
Иванищев прищурил глаза:
— Ой ли?
— Оставим в покое наши семейные тайны, Кирилл, — потребовала Зоя Васильевна. — Отдай мне дочь.
— Я у себя ее не удерживаю. Забирай.
У Остапчука зародилась безумная, аж голова кругом, надежда. Может, все-таки тут девчонка… Женщина, брезгливо дернув губой, прошла мимо мужа, поднялась на второй этаж, было слышно, как под ее ногами поскрипывают рассохшиеся доски.
Сначала она шла неторопливо — видимо, открыла одну дверь, потом вторую, потом, постепенно ускоряясь, застучала дробью — и гражданка Белая прямо-таки ссыпалась вниз по дубовой лестнице, бросилась к мужу, схватила за воротник, принялась трясти, крича:
— Где?! Где дочь! Где она? Где Надя?
Иванищев бесцеремонно сжал запястья, сжал сильнее, чем следовало, она, всхлипывая, пыталась вырваться. Он спросил, и голос звучал зло:
— Что значит — где? Не у тебя дочка?
— Н-нет! Где Надя?
— Она убежала, сказала, что к тебе… — Иванищев сжал ее за плечи, затряс: — Была у меня.
Я запретил ходить на взрослые фильмы, она закатила истерику, крикнула, что к тебе… Погоди. Она… не у тебя?
Воцарилась такая мертвая тишина, такая немая сцена образовалась, что и Остапчуку, и безымянной зазнобе Иванищева стало не по себе — как людям, ставшим неожиданными свидетелями чужой ошибки. Более того, беды, страшной, непоправимой.
