Красные предприняли очередной бросок — и поплатились за это еще пятью жертвами сбродовского пулемета.
— Сейчас вот, сейчас бы… — выдавил Сбродов. — Вот сейчас поднимутся, и тогда бы с фланга. Добежал ли Хлынов твой?
Как бы в ответ ему поднялись красные, но во фланг им хлестнул жесткий огонь флангового пулемета.
— Молодец Хлынов! — довольно крякнул Камов.
— Добрые казаки у тебя… Иван Герасимович… славные… — выкрикивал Сбродов в перерывах между очередями.
Не ожидая двойного огня, красные начали отползать.
Сбродов, выпустив еще пару очередей, дал им возможность спокойно достичь своих позиций.
— Такая вот наука, Иван Герасимович, — поднимаясь, сказал Сбродов. — Орлы твои казаки! Хоть сейчас пойду твоим начальником штаба.
Они рассмеялись и обнялись. Вдали, над красными позициями, протрубил сигнал к отходу.
— Смотри-ка, и у них педагоги есть настоящие, — кивнул Камов в сторону красных.
— Правду ты, видимо, сказал, Иван Герасимович. Военспец у них подвизается, не иначе, — задумался Сбродов и грустно добавил: — Что же нас разделило-то в конце-концов?
14
Весть о разгроме хабаровского подполья принес во Владивосток капитан Брындин.
Он рассказал о случае в порту, об арестах офицеров. Сам он еще три дня скрывался в Хабаровске, пытался помочь семьям арестованных и только после этого скрылся из города.
— Что с Василием Кузьмичом? — нетерпеливо перебил его Мизинов.
Они сидели втроем у генерала Вержбицкого и пробовали пить чай. Не выходило, на душе было не то.
— Полковник Сбродов успел бежать из города, — ответил Брындин.
— И куда? — спросил Мизинов.
— По слухам, он у Камова.
— У Камова? — удивленно вытянулся Вержбицкий.
— Так точно, ваше превосходительство, у атамана Камова, — повторил капитан.
— Но зачем же он так… так неразборчиво? — Вержбицкий встал со стула, в волнении походил по комнате, не находя ответа. — Ведь Владивосток ближе. К тому же здесь мы, свои. Василий Кузьмич до недавнего времени сражался в наших рядах…
Ответ нашел Мизинов.
Он встал и подошел к Вержбицкому:
— Возможно, Григорий Афанасьевич, полковник Сбродов тяготился бездеятельностью подполья, жаждал борьбы. Мы здесь, простите, не горим, а тлеем. Вот Сбродов и подался к атаману. Там все-таки какая-никакая, но борьба. Простите, Григорий Афанасьевич, не в упрек лично вам хотел сказать, поверьте, — извинился Мизинов.
— Да-да, я понимаю вас, Александр Петрович, — согласился Вержбицкий. — Мы перейдем в наступление со дня на день.
