— Сомневаюсь, что ты мне скажешь что-то новое, поэтому можешь не утруждаться. Да и слушать очередной высокопарный чес про любовь и твою самоотверженность нет желания, — с таким же равнодушием выдает Мир и, сделав глоток непонятого напитка, морщится. — Тихая, я что-то не пойму: либо ты пришла ко мне, чтобы остаться, либо… — он шумно вдыхает, набивая легкие кислородом, и на какое-то время задерживает дыхание. — Либо уходи… Потому что обратной дороги не будет, Ань. Я покажу тебе, как это больно, когда любимый человек ранит, — говорит на выдохе Савельев и за секунду меняется в лице.
В глазах его столько холодного презрения, что не передать словами. Я же этот зрительный контакт не выдерживаю и отворачиваюсь, кусая от волнения губы.
И все-таки дурная была затея пойти к Савельеву, надеясь на здоровый разговор. Сейчас, когда в нем бушуют обида и злость, наверняка все закончится громким скандалом и выяснением отношений, которых уже не должно быть.
— Да, ты прав, мне не стоило приходить, — мямлю себе под нос, не смея взглянуть на Мира.
А сама мечтаю только об одном — чтобы он просто обнял меня.
Быстро достаю из рюкзака коробку с браслетом, телефон, несколько полароидных снимков, которые мы когда-то делали обнимаясь и целуясь в парке, и кладу их прямо перед Мироном на журнальный стол.
— Вот, возвращаю, — бормочу и сразу после этого спешу покинуть номер.
Но вопреки всем ожиданиям Мир не позволяет мне уйти. Резко вскочив на ноги, ловит у самого выхода. Перехватывает поперек талии и, провернув замок, уносит в ванную.
И пока я стою, растерявшись от столь резких движений, он включает воду в душевой кабине и, подойдя вплотную, принимается раздевать меня.
— Знаешь, Тихоня, этот бой в одиночку не выиграть. Ты ушла и забрала все, что было мне так дорого, — Мирон разворачивает меня к себе спиной и медленно тянет вниз молнию платья. — Ты отняла у меня любовь, яркие краски превратила в серые будни, лишила возможности дышать, — едва ощутимо проводит пальцами по моему позвоночнику, и кожа тут же покрывается мурашками.
— И знаешь, что самое паршивое? Даже получив пулю в самое сердце, я не стал любить тебя меньше. Но… Наверное, постепенно начал принимать суровую действительность, — когда платье бесформенной тряпкой падает на пол, а за ним и белье, Мирон принимается покрывать мою шею, плечи и спину поцелуями, при этом лаская тело. — Тихая, это же твой выбор… Только твой… И как бы мне ни было больно, я приму его. Переживу. Переболею.
