Обронив что-то наподобие рыка, Савельев быстро скидывает свою одежду и забирается следом. Горячие струи воды каскадами стекают по нашим обнаженным телам. Но даже они не в силах смыть с нас толстый слой боли и обиды.
Прижавшись ко мне своим горячим телом, Мир кладет руки на мои ягодицы, сжимает их. И сейчас, когда мы оказались в душной кабинке, я чувствую все эмоции, которые Мирон несет в себе. Опустошение, страх потери, мучительный страдания, его боль. Они пробираются под мою кожу, смешиваются с моей губительной тоской.
— Какая же ты красива, Тихоня… — хрипит Мир, накрывая мою грудь ладонью. Голос у него бархатный, но при этом невероятно холодный. — Знаешь, я еще долго не забуду твои изгибы тела. Буду долго помнить, как сладко ты стонешь, — упираясь в меня эрегированным членом, толкается бедрами. — Трахать тебя — это истинное удовольствие, — но потом он делает шаг назад.
Нет, нет! Не отдаляйся! Не уходи…
— Мирон, прикоснись ко мне еще раз. Прикоснись, пожалуйста! Мир! — находясь в отчаянии, все, что могу, это умолять его.
— Я хочу чувствовать тебя. Прошу. Надо… Надо, чтобы прикасался! — толкаю на грани какого-то срыва.
Обжигая ягодицы звонкими шлепками, Мир без какой-либо прелюдии резким толчком входит в меня, до боли сжимая талию. Сначала он мучительно медленно двигает бедрами, словно смакует каждое проникновение. Но потом его движения стали более глубокими и грубыми, жесткими, а дыхание прерывистым, даже свистящим.
Он, я и смертельное напряжение, которое искрит между нами, как жизненная сила.
А каждое прикосновение Мирона — темное обещание греха.
«Я покажу тебе, как это больно, когда любимый человек ранит»…
Наши громкие стоны смешались с шумом воды, падающей на плитку. Чувствую, как тело Савельева дрожит, как пульсирует его кровь. А я… Я ощущаю себя его частью, душой, его жизнью. И кажется, что на короткое мгновение мы снова стали одним целым.
Я люблю тебя!
Мир кусает мою шею, сжимает грудь. Эта грубая ласка напоминает какую-то борьбу, единственный способ выживания.
Теплое дыхание на коже. Слипшиеся тела. Грязные признания. Пошлые шлепки. Грех. Порок. Соблазн…
— Аня… Почему, а? — рычит Мир, не прекращая двигаться. — Я же, блядь, люблю тебя, а ты… А ты… — хрипит неровно. — А ты — лишь побочка никому не нужной любви, — в его голосе столько ненависти, что я буквально захлебываюсь ею.
Резко дергаюсь, словно от сильнейшей пощечины.
— Что? — оттолкнув Мирона, пытаюсь уловить смысл сказанного.
