Как гражданин и патриот, я не могу пойти на это и отказываюсь исполнить вашу просьбу.
Иван Петрович гордо отворотился от Бирчина, видимо, считая разговор исчерпанным. Лев Осипович улыбнулся и налил себе вина.
– Не стоит принимать столь поспешных решений, Иван Петрович, – миролюбиво сказал он. – Нас связывают давние и прочные отношения, не так ли? И я не верю, что вас затруднит выполнение такого пустяка, о котором шла речь. Возможно, я не слишком хорошо объяснился. Так вот, за посещение Верхнеозерска вы получите два миллиона долларов.
Теперь предложение выглядит более полным, не правда ли?
На этот раз Травкин долго молчал. У него задрожало веко, и он, не замечая, сильно потер лицо ладонью. Лев Осипович терпеливо ждал, отпивая вино мелкими быстрыми глотками.
– Я не могу… – выдавил наконец Иван Петрович. – Это невозможно. Даже столь значительная сумма не сможет спасти меня и мою семью от ответственности. И вообще, дело не в деньгах… Я не хочу принимать участия в этих играх, направленных на подрыв безопасности России.
Я готов с вами сотрудничать на прежнем уровне, но от этого увольте. В отличие от вас у меня есть семья, которой я дорожу. И я не могу подставлять их под удар, какими бы суммами вы меня ни прельщали. И, в конце концов, я не могу предавать народ, который меня избрал.
– Так вы отказываетесь, Иван Петрович? – уточнил Бирчин.
– Да, – окрепнувшим голосом подтвердил Травкин. – Отказываюсь.
– Это ваше окончательное решение?
– Да, окончательное, – отрезал Травкин, пристукнув ладонью о стол.
«Эк тебя разобрало, – думал Лев Осипович, с некоторым удивлением разглядывая распетушившегося депутата. – О патриотизме с чего-то заговорил, о безопасности России. Сказал бы уж честно, что боишься. А то семьей прикрываться стал, лепетать непотребное. О народе вдруг вспомнил! Ты бы о семье и народе вспоминал, когда в борделях с кучей девок похоть свою ненасытную тешишь да брюхо в самых дорогих ресторанах, не краснея, набиваешь. Забыл, похоже, Иван Петрович, кто ты есть на самом деле и кому всем обязан.
Что ж, иногда полезно хама неблагодарного мордой в дерьмо потыкать, чтобы память и совесть проснулись. Все равно рано или поздно до этого бы дошло…»
– Не хотел вам говорить, Иван Петрович, – безобидно начал Бирчин, – но уж как-то к слову пришлось. Сразу оговорюсь: я не сторонник всяких там полицейских мер, вы знаете. Я, можно сказать, сам от этого пострадал и терпеть не могу произвола.
