Кажется, мама зовет меня по имени, но я иду дальше, а она не зовет снова, наверное, потому что теперь разговаривает с кем-то еще. Мама любит публику. Я иду быстрее. Снимаю свои дурацкие туфли, которые уже испачкались в грязи. Не знаю, куда иду, просто в противоположном от людей направлении.
Слева от меня — скалы из черного камня, они блестят от брызг воды. Местами они обрываются, будто большой кусок внезапно исчез в море, оставив за собой неровную линию. Интересно, что бы я почувствовала, если бы земля вдруг ушла из-под ног, просто исчезла, и у меня не осталось бы выбора, кроме как пойти ко дну вместе с ней.
На мгновение я понимаю, что почти надеюсь на это.
Ниже тропы, по которой я иду, между утесами виднеются небольшие пляжи из белого песка. Далеко внизу бушуют огромные волны с белыми шапками. Я позволяю ветру обдувать меня, пока не возникает чувство, что с головы рвутся волосы, а веки не выворачиваются наизнанку; ветер давит на меня, будто изо всех сил пытается столкнуть вниз. На лице остается соленый привкус.
Вода там ярко-голубая, как на фотографии с карибских островов, куда в прошлом году ездила моя подруга Джесс со своей семьей и выложила около пятидесяти тысяч фотографий в «Инстаграм» себя в бикини (все, конечно же, отфотошоплены так, что ее ноги выглядели длиннее, талия — тоньше, а грудь — больше). Пожалуй, я смотрю на что-то очень красивое, но я не чувствую красоты. Я больше не могу чувствовать ничего хорошего: вкуса еды, тепла солнца или радости от любимой песни по радио. Глядя на море, я чувствую лишь тупую боль где-то под ребрами, которая саднит, как старая рана.
Я нахожу менее крутой спуск, который похож на склон, а не откос. Мне приходится пробираться сквозь кусты, которые там растут, маленькие, жесткие и колючие. Они цепляются за мое платье, когда я прохожу мимо, а потом я спотыкаюсь о корень и лечу к берегу, кувыркаясь вперед. Я чувствую, как рвется шелк — Джулс с ума сойдет — и потом падаю на колени — бам! Колени болят, а я могу думать лишь о том, что в последний раз я так падала еще в детстве, в школе, может, лет девять назад.
Мне хочется плакать, как тогда, потому что это должно быть больно, все мое тело должно болеть, но слез нет — я уже давно не могу расплакаться. Наверное, тогда все было бы лучше, но не могу. Это как утраченная способность, как давно забытый язык.
Я сажусь на мокрый песок и чувствую, как он пропитывает платье. Колени покрыты настоящими ссадинами с детской площадки — розовыми, свежими, зияющими.
