Все это время оно совершало этот тайный, страшный обряд… без моего ведома.
Я даже не могла набрать пароль в телефоне. Но в конце концов я его разблокировала. Написала ему в «Ватсапе». Я видела, что он сразу же прочел. А потом появились три точки, а сверху было написано, что он «печатает». Потом все пропало. Потом снова появилось, и он «печатал» где-то минуту. А потом снова ничего.
Я ему позвонила, потому что, очевидно, он держал телефон в руке. Он не ответил. Я позвонила снова, но гудки так и шли. В третий раз сразу же включилась переадресация на голосовую почту.
Он сбросил. Я оставила ему сообщение, хотя вряд ли он смог бы хоть что-то разобрать, потому что мой голос так сильно дрожал.
Мама отвезла меня в клинику. Она проехала весь путь от Лондона до Эксетера, почти четыре часа на дорогу, подождала, пока я закончу, а потом отвезла меня домой.
— Это лучшее решение, — сказала она мне. — Правда, Ливви, дорогая. Я родила как раз в твоем возрасте. Мне казалось, что у меня нет выбора. Моя жизнь, моя карьера только начиналась.
И это все испортило.
Да уж, Джулс бы это понравилось. Я слышала однажды, как они спорили, и Джулс кричала: «Ты никогда меня не хотела! Я знаю, что была твоей самой большой ошибкой…»
У меня тоже не было выбора. Но мне было бы намного проще, если бы он ответил, если бы сказал, что понимает, что тоже так считает. Просто одна фраза — этого бы хватило.
— Он просто сволочь, — сказала мне мама, — раз оставил тебя одну разбираться со всем этим.
— Мам, — сказала я ей — на тот случай, если она случайно нарвется на Каллума и загонит ему гневную тираду, — он не знает.
Я не хочу, чтобы он знал.
Не знаю, почему не сказала маме, что Каллум не виноват. Мама совсем не ханжа и не стала бы меня осуждать за интрижку со Стивеном. Но, наверное, я бы чувствовала себя намного хуже, снова пережила бы этот отказ.
Я помню все о той поездке из клиники. Помню, как мама казалась непохожей на себя, я никогда раньше не видела ее такой. Ее руки вцепились в руль так сильно, что кожа побелела.
Она все ругалась себе под нос. И она вела машину даже хуже, чем обычно.
Когда мы вернулись домой, она велела мне лечь на диван, принесла печенье, заварила чай и накрыла меня пледом, хотя было и так тепло. Потом она села рядом со мной со своей чашкой чая, хотя мне кажется, я никогда не видела, чтобы она вообще пила чай. Но на самом деле она его и не пила, а просто сидела, сжав кружку так же крепко, как и руль.
— Я могу его убить, — сказала она снова.
