Ухаживать за ним и подавать ему я не собираюсь!"
"Анюта обиделась, заявила, что поедет домой. Так. Все делают, как им удобно. И я – в первых рядах. Думаю только о себе. Да, мне не нравится этот самый Эдик. Я его не понимаю, не чувствую. Он совершенно чужой мне человек. К тому же – довольно противный. Глазки бегают как-то беспокойно, ест неопрятно. Но! Это же муж моей дочери! И она полюбила его за что-то! И надо, по крайней мере, уважать ее выбор! Она права – брать ее надо в паре с мужем. А я – дура и эгоистка, правильно.
Просто я устала и не хочу постоянно наблюдать в своей квартире чужого человека. Или на это у меня права нет?
Может быть, и нет. Многие бы с этим согласились.
* * *Леонид уже в палате. Чувствует себя прилично. Если начинаются боли, делают уколы. Я бываю в больнице каждый день. К вечеру, когда я собираюсь домой, он с надеждой спрашивает:
– А завтра?
– Что – завтра? – раздраженно обрываю его я.
Он теряется:
– Завтра придешь?
– А куда я денусь? – Я злюсь, потому что меня раздражает его кокетство.
Через восемь дней его поднимают и ставят на костыли. Ему больно – это видно. Он тихо постанывает и быстро устает. Мне его жалко – ну, конечно, жалко. Он просит его выкупать. И тут я теряюсь. Почему-то не представляю, как увижу его голым. Мне кажется, это неприлично, словно он чужой человек и нагота его тоже чужая. Впрочем, так оно и есть, как ни смешно. К нему, больному, я отношусь как к родственнику. А обнаженный, он уже не родственник, а мужчина. Мужчина, который перестал быть моим.
Который был мужчиной с другой женщиной.
Ладно, переживем и это. В ванной я покрикивала на него и старалась отводить глаза.
Его тело, такое знакомое – каждая родинка, каждая выемка, каждый волосок – теперь чужая территория для удовольствий.
В выходные я объявила ему, что поеду к Анюте. Надо убрать, приготовить на неделю еду и погладить белье.
Он скривился обиженно:
– Как, целых два дня? Тебя не будет целых два дня?
– Ну заплачь еще! – бросила я. – Я же на Канары лечу отдохнуть!
Вышла и хлопнула дверью.
А потом вернулась.
– Знаешь, милый, – сказала я в приоткрытую дверь, – ты держи себя в руках. И не рассчитывай, что все прошло и все забыто! Никто не забыт, и ничто не забыто! А здесь я по причине того, что я приличный человек. И чувствую свою ответственность. Не перед тобой – перед собой, кстати! Так что не зарывайся и не наглей! Не думаю, что в связи с твоей болезнью в наших отношениях что-то кардинально изменилось.
