– Господа! Прошу всех остаться! – закричала в исступлении Софья Лукинична.
Но Андрей Артемьевич, поддерживаемый под руку Ольгой, уже ковылял к выходу.
– Андрюша! Ну, хочешь, я извинюсь перед Ирой? – бросилась вдогонку Лаевская. – Я на колени встану! Я ей руки облобызаю! И Ирине! И Марфуше! Андрюшенька! Олечка! Ну, останьтесь!
Представить дом без Ирины Лукиничны Андрей Артемьевич не мог. Под его крест она давным-давно подставила плечо – управлялась с хозяйством, растила детей. Однако в пылу ссор пугала давнишней мечтой – удалиться в монастырь, и Лаевский-старший опасался ее ухода.
– Не обманываешь?
– Попрошу! Попрошу! Клянусь! Только пусть все останутся!
– Господа! – Андрей Артемьевич перевел взгляд с Тоннера на Баумгартена. – Я вас очень прошу.
Хозяину отказать было неудобно.
– Все равно троих не хватает! – сосчитал присутствующих Кислицын.
– Ирина с Марфушей! Двенадцать! – загнула пальцы Лаевская.
– Хм! Вызывать духов они вряд ли станут! – предположила Полина.
– А обязательно участникам знать французский? – поинтересовался Кислицын у Леондуполоса.
– Нет!
– Сейчас приведу кого-нибудь из слуг. Они в конце концов тоже люди. И Тучина потороплю.
– Де ж я очи твои блакитные бачыв, хлопец?
– Чего? – удивился опрятный мужичок, переминавшийся с ноги на ногу у швейцарской."
"– Рожа мне твоя знакома, говорю, – на чистом русском повторил Филипп Остапович. – Только запамятовал, где видел!
– Пить надо меньше, тогда и память прояснится!
Швейцар схватил мужичка за грудки:
– Що ты казав?
Голубые-голубые глаза смотрели на Филиппа Остаповича без всякого испуга, с дерзкой насмешкой:
– Дурень, говорю.
– Ах ты! – Филипп Остапович замахнулся огромным кулаком, но ударить не сумел. Мужичок легонько ткнул его пальцем меж ребер, и швейцар согнулся в три погибели.
– Что такое? – грозно спросил подошедший Никанорыч.
– Да на горшок солдатик захотел. Вишь, как скрутило!
– А это, Тихон, барин твой! Александр Владимирович! – представил Никанорыч Тучина.
– Как звать? – спросил Тучин.
– Тихон Корышев! Тверской губернии, К-ского уезда, его благородия помещика Савостьянова крепостной.
– У кого раньше служил?
– Да много у кого! Я полгода в деревне, а полгода тут. Какую работу найду, такую и делаю. Детишков много. С месяц назад еще десять было, а теперь, может, и все одиннадцать. А то и дюжина, коли двойня. Баба моя рожает и рожает, рожает и рожает! И всех корми! И водовозом был, и фрухтами торговал, а больше в услужении.
