– Что умеешь?
– Все, барин, умею!
– Стирать?
– Могу!
– Гладить?
– Пожалста!
– Стричь?
– Не извольте беспокоиться!
– Брить?
– А на меня посмотрите! – лицо у крестьянина было гладкое, ни щетиночки.
– Грамоте обучен?
– А зачем?
– Действительно, зачем! – согласился Тучин. – Воруешь?
– А зачем? – повторил Тихон.
– Да хороший он парень! Не сомневайтесь, Александр Владимирович! – встрял Никанорыч. Тишка на славу угостил его в «Васильке» и сразу стал закадычным другом. – Что, Остапыч? Полегчало с животом?
Швейцар наконец разогнулся.
– Бачив я десь твого Тихона! Тільки де, не пам’ятаю![13] – сказал Филипп Остапович.
– Я тебе, хохол, уже напомнил где! Во сне! – Тихон, ухмыляясь, посмотрел на швейцара голубыми глазами.
– Ладно, беру тебя на службу! – решил Тучин. – Месяц в Петербурге поживем, потом ко мне в имение поедем, а там и рассчитаю. На Рождество домой вернешься.
– Не! Так не пойдет. Хотя бы до марта. Звиняйте, барин! – Тихон поднялся с колен. – Пойду другое место искать!
– Постой! – Тихон Тучину понравился.
Услужлив, труд всякий знает, это по рукам видно. – Заплачу по март включительно!
– Другое дело, барин! – мужичок снова сдернул шапку.
– Как раз трое! То, что надо! – с лестницы спускался Матвей Никифорович. – Александр Владимирович! В гостиной общение с мертвецами начинается. Только вас и ждут!
– Мертвецы? – усмехнулся Тучин.
Кислицын крикнул слугам:
– И вы, троица, пойдемте-ка за мной!
– Они-то зачем? – удивился художник.
– Софья Лукинична приказала.
Для комплекта!
В огромной гостиной горели всего две свечи. Стены маэстро украсил загадочными знаками, вырезанными из блестящей бумаги. Все встали в круг и взялись за руки, маэстро занял место в центре. Из приоткрытых окон веяло холодом, с Фонтанки несло тиною.
Леондуполос быстро-быстро забормотал на латыни, то шепча, то вдруг завывая:
– Perspector… Venus… necromantea … audi, vide, sile… mortifico… Mars[14]
Тоннер, как ни прислушивался, смысла уловить не смог. Набор слов! Впрочем, нужно ли искать смысл в заклинаниях?
Маэстро кинул щепотку какого-то порошка в прозрачную чашу, установленную на треножнике; в ней, ослепив зрителей, на секунду ярко вспыхнуло пламя.
– Кто посмел беспокоить меня? – раздался вдруг глухой, будто из-под земли, голос.
Все испуганно переглянулись. Говоривший, несомненно, находился в гостиной, но где? Никто сюда не входил, уста всех были сомкнуты.
– Лаевский! Никак ты? – снова прозвучал неизвестно откуда голос.
