Соврал, конечно, шельмец! Просто не хотелось дворецкому ради какого-то Угарова будить лакеев.
Если бы не Филипп Остапович, Денис так и лег бы спать несолоно хлебавши. Швейцар, добродушный и счастливый оттого, что Пантелейка вернулся живой и невредимый, подмигнул Угарову, дождался, пока Никанорыч уйдет восвояси, и повел на кухню. Обшарив кастрюли и противни, навалил огромную тарелку снеди, поставил перед Денисом.
– Може, и ты порубаешь? – спросил своего ненаглядного казачка.
– Да не хочу я, дядя Пилип.
Меня Катерина кормила-кормила, поила-поила. Хорошая она! Только шавка у них злая. Хочешь поглядеть?
– Шо? Никак, намалював, хлопче?
– Да! Мне Данила стопку бумаги подарил и карандаш. Итальянский!
– Ух ты! Молодец! – Филипп Остапович с восхищением посмотрел на протянутый листок. – Постой! А цэ не та шавка, що позаминулого дня навкруги дому бігала?[53]
– Может, и та.
– А ты что, малыш, рисовать умеешь? – спросил с набитым ртом Денис.
– Да! Я – художник! – гордо заявил казачок.
– Дай-ка! – Денис кинул на листок беглый взгляд и вытаращил глаза от удивления: – Действительно, молодец. И на Моську похоже.
– А то… – задрал нос казачок.
– Только вот шерсть плохо прорисована. У Моськи она во все стороны дыбится, а у тебя гладкая, прилизанная. Отрывистыми надо было штрихами…
– Та шкурка-то дурниця! Кому вона потрібна?[54] – заметил Филипп Остапович. – Главное, морда похожа.
– Похожа-то похожа, а вот пропорции неправильные, голова размером с хвост, а в жизни куда больше! – Денису рисунок мальчика очень понравился.
Но даже при большом таланте учеба необходима.
– Крутилась шавка! – принялся оправдываться Пантелейка. – Если кто сидит спокойно, или я дом какой рисую, или дерево, у меня все правильно получается. Сейчас альбом принесу…
– Хороший хлопчик, – повторил Филипп Остапович.
– Учиться ему надо!
– Треба! – согласился швейцар. – Да вот где?
– Лет ему сколько? Шесть есть?
– Семь рокив!
– В Академию художеств надо попробовать отдать!
– Нет, что вы! – замахал руками Остапыч.
– Туда и крепостных берут. Главное, чтоб талант! А с Андреем Артемьевичем я поговорю!
– Нет, ни за что! – глаза Филиппа Остаповича налились кровью. – Не отдам агнца в Содом и Гоморру!
– В какой Содом? – удивился Угаров.
– Вы, Денис Кондратович, не знаете… А у меня там однополчанин сторожем…
– Вы из-за голых женщин? Так пока до них дойдет, Пантелейка вырастет.
