Как и все остальное, коридор, по которому они шли, был сделан из трепещущей ткани: возле двери стены оставались белыми, но постепенно темнели и переходили к бледно-голубому и бирюзовому. В своей белой одежде Адиту отражала перемещавшийся свет – и теперь, когда шла впереди, Саймону казалось, что она сама меняет цвет.
Саймон провел пальцами вдоль стены и обнаружил, что она невероятно мягкая, но на удивление прочная; она скользила под его ладонью, точно золотой провод, однако оставалась теплой, как птенец, и подрагивала вместе с каждым вздохом ветра.
"
"Вскоре неприметный коридор привел их в большую комнату с высоким потолком, однако, если не считать подвижных стен, она ничем не отличалась от комнаты любого хорошего дома. Бирюзовый цвет ткани у входа почти незаметно переходил в ультрамарин. Низкий стол из темного дерева стоял возле одной из стен, вокруг него лежали подушки. На столе лежала дощечка, выкрашенная в разные цвета, Саймон сначала решил, что это карта, но почти сразу узнал доску для игры в шент, которую видел в руках у Джирики в его охотничьем домике, и вспомнил вопрос Адиту.
Игровые фишки, догадался Саймон, лежали в изящной деревянной шкатулке рядом. Кроме того, стол украшала каменная ваза с единственной веткой цветущей яблони.
– Пожалуйста, присаживайся, Снежная Прядь. – Адиту взмахнула рукой. – Полагаю, к Джирики пришел гость.
Прежде чем Саймон успел последовать ее предложению, дальняя стена комнаты зашевелилась, затем один ее участок взлетел вверх, словно его вырвали.
Ситхи, одетый в ярко-зеленое, с волосами рыжего цвета, заплетенными в косу, вошел в комнату.
Саймона удивило, как быстро он узнал дядю Джирики, Кендрайа’аро. Ситхи что-то хрипло бормотал – он был в ярости, – впрочем, Саймон не сумел увидеть на его лице никаких эмоций. Затем Кендрайа’аро поднял взгляд и увидел Саймона. Его угловатое лицо побелело, словно кровь отхлынула от щек, как вода из перевернутого ведра.
– Sudhoda’ya! lsi-isi’ye-a Sudhoda’ya! – задыхаясь, прошипел он, и его голос был настолько полон удивления и гнева, что у Саймона возникло ощущение, будто он принадлежит кому-то другому.
Кендрайа’аро провел тонкой, украшенной кольцами рукой по глазам и лицу, словно пытался стереть образ неуклюжего Саймона. Когда у него не получилось, дядя Джирики зашипел, почти как разъяренная кошка, повернулся к Адиту и начал что-то очень быстро говорить на тихом, текучем языке ситхи, впрочем, прекрасно передававшем его возмущение и ярость.
