Придирчиво оглядев плоды своих трудов, она налила воду в чайник, включила телевизор, вооружилась веником и совком и, решительно сопя, полезла в камин – чистить. Чистить разлоговский камин было делом долгим и трудным. Глафира влезала в него почти с головой, выметала из углов золу и угли, чихала, но не сдавалась. Когда камин наконец стал таким обновленным и свежим, что в нем можно было поставить кресло и жить, Глафира угомонилась.
От свитера воняло сажей, она на ходу сняла его и понесла в подвал, в «прачечную», где стояли две гигантские стиральные машины, гладильные доски и растяжки для сушки белья.
В подвале свет не горел, и Глафира, постояв секунду на лестнице, спуститься туда не решилась.
Не пойдет она в темноту!
В конце концов, она же видела в саду привидение! И кто-то зачем-то ударил ее по голове несколько дней назад. И этот кто-то что-то искал в ее доме. Нашел или нет? Вот вопрос, на который тоже предстоит получить ответ.
Волоча свитер по полу, Глафира подхватила свою сумку и по широкой крепкой и грубой, как в средневековом замке, лестнице стала подниматься наверх.
В середине лестницы был выключатель, и она нажала клавишу.
Хлынул свет, заливая и лестницу, и площадку, на которой стояли кресла с высокими спинками и книжные шкафы от пола до потолка. Она любила раньше здесь сидеть и читать, тогда было слышно, как внизу ходит Разлогов и разговаривает по телефону, как трещат в камине дрова и смачно зевает собака Димка.
Раньше – это когда Разлогов еще был здесь.
С тех пор прошло сто лет, а может быть, сто тысяч лет. А может, и не прошло, просто она состарилась на сто тысяч лет – немало.
В кресле с высокой спинкой лежал меховой плед, привезенный Разлоговым из Дагестана, и книжка, которую Глафира читала тогда, в прошлой жизни.
Она прошла было мимо, потом вернулась и посмотрела. И усмехнулась. Александр Николаевич Островский, «Свои собаки грызутся, чужая не приставай!», сочинение 1861 года.
Ох какой смешной была та Глафира, у которой был муж Разлогов, собака Димка, кресло с пледом, А.
Н. Островский и вообще тяжелая жизнь! Она ведь всерьез тогда считала, что жизнь ее тяжела, почти невыносима! И для того чтобы понять, как она была тогда беззаботна и легко счастлива с невыносимым и тяжелым Разлоговым, ей пришлось – всего ничего! – состариться на сто тысяч лет."
"Глафира вошла в спальню, нашарила выключатель, зажмурилась, потом открыла глаза и включила свет.
