– Как, черт возьми, ты собираешься здесь ночевать?! Как тут вообще можно жить?!
– Прекрасно, – бодрым голосом отозвалась Глафира. Ворота дрогнули и стали открываться. – Сейчас я свет зажгу, воду, телевизор включу, и ты увидишь.
Сердце подскочило, допрыгнуло до горла и там остановилось.
Волосы на голове шевельнулись.
Глафира хрипло вскрикнула и закрыла рот рукой. Между деревьями стоял человек.
– Глаш, ты что?!
– Там… там… – она тыкала рукой в стекло, щеки у нее были совершенно белые.
Прохоров посмотрел в ту сторону.
Никого и ничего. Только мокрые стволы сосен да заросли бузины и сирени, голые перепутанные ветки, с которых почти облетели листья.
– Что ты там видишь?!
Прохоров тронул машину, проехал вперед так, что свет фар теперь высвечивал бузинную путаницу до самой последней веточки. Никого и ничего.
– Андрей, – трясясь, выговорила Глафира, – выйди и посмотри, а? Мне показалось… я видела… Там кто-то есть!
Он опять посмотрел. «Дворники» мерно постукивали.
– Никого там нет!
Тем не менее он выскочил из машины, оставив дверь открытой, поднял воротник и по мокрой траве запрыгал в сторону кустов и деревьев.
Глафира напряженно смотрела ему в спину, даже глазам стало больно. В открытую дверь тянуло сыростью, запахом мокрых листьев, автомобильной гарью. Ветер шумел.
– Здесь, что ли, Глаша?! – издалека крикнул Прохоров. Глафира кивнула из-за лобового стекла. Он потоптался по мокрой траве, пожал плечами и поскакал обратно. Сел и захлопнул дверь.
Вид у него был обиженный.
– У тебя галлюцинации.
– Возможно.
Он посмотрел на нее.
– Не возможно, а точно! И вообще, если тебе мерещатся привидения, поехали лучше в Москву. Покатались, и хватит!
– Извини меня, Андрей.
– Не в извинениях дело! Ты нервничаешь, боишься, а здесь глухомань такая! Тебе нельзя тут оставаться, я тебя заберу!
Он говорил и знал, что не заберет, оставит. Ему нужен всего один свободный вечер. Всего один глоток свободы – и операция будет завершена.
Все, к чему он стремился долгие годы, станет наконец таким же реальным, как эти елки, пропади они пропадом!
Всего один вечер…"
"Человек, проворно и неслышно отступивший за угол громадной уличной печки, куда не доставал свет фар, проводил машину глазами. Человек видел, как она остановилась у крыльца, как выскочила ненавистная профурсетка Глафира, как залились светом фонари на балюстраде и высокие стрельчатые окна. Дом как будто ожил и задышал.
