Мраморная лестница, напоминавшая Глафире фильмы про Алексея Максимовича Горького, пролетарского писателя, проживавшего в особняке купчины Рябушинского, широка и приветлива, высокие окна отмыты до блеска, ковровая дорожка, затертая множеством ног, старательно подчищена, а латунные штучки, прикреплявшие дорожку к мрамору ступеней, горят, как жар!
Немного не хватало бюстов русских поэтов в нишах, античных ваз и итальянских пейзажей, писанных русским живописцем.
Глафира крутила головой во все стороны. И все ей ужасно нравилось.
Только в таком доме и мог жить Даниил Красавин, снявший «Дождь», «Свет очей» и поставивший в своем театре абсолютно революционный спектакль «Преступление и наказание»! Где-то громко хлопнула дверь, потом что-то загудело, и в освещенной клетке лифта проплыла вниз сухонькая дама в меховой шапочке пирожком, державшая на поводке огромного мраморного дога.
– Класс, да? – восхищенно спросила Глафира у Дэна Столетова.
– Чего?
Глафира махнула на него рукой.
Дверь им открыл сам хозяин.
Почему-то Глафира ожидала увидеть сухонького старичка в малиновом шлафроке, непременно с галстуком-бабочкой на морщинистой куриной шейке, с крохотными ручками в россыпях стариковских веснушек и мудрыми, водянистыми от старости глазами. Мэтр распахнул перед ними высоченную дверь и заорал так, что откуда-то сверху на чинное благолепие подъезда обрушилось эхо.
– Опаздывать?! – Мэтр вытаращил глаза, нисколько не водянистые. – Стервецы! Ждать вас, что ли?! Пошли вон отсюда!
Глафира сделала шаг назад.
Дэн Столетов и друг Сапогов остановились в нерешительности.
– Стервецы! – раскатисто програссировал мэтр. – Штаны спущу и всыплю!
– Даня, – донесся откуда-то чистый и ясный женский голос. – Пригласи гостей войти!
– Приглашай сама! – грохнул мэтр. – Не желаю! Сто раз говорил, не нужны мне эти сволочные журналисты!
Тут он вдруг заметил Глафиру. Что было дальше, Глафира помнила не слишком отчетливо. Великий режиссер Даниил Красавин вдруг преобразился, на самом деле преобразился, на глазах!
– Па-а-азвольте, – провозгласил он и, оттеснив Дэна и его друга, за лапку ввел Глафиру в квартиру.
Рука под тонким кашемиром водолазки была горячей и твердой. – Па-а-азвольте, – повторил он и в мгновение ока снял с нее курточку.
Глафира размотала шарф, который мэтр принял у нее из рук как некую драгоценность, некую часть ее самое, и пристроил на комод, и провел рукой – без всяких старческих веснушек! – будто погладил.
