В одной из многочисленных дверей бесшумно возникла серая женщина в сером платье и с серыми волосами.
– Прошу, – сказала она серым голосом и показала, куда именно просит.
– Не задерживайте Даниила Арсеньевича, – обращаясь к Глафире, попросила райская птица ласково. Глафире показалось, что она чем-то недовольна. – У него встреча, и еще ему непременно нужно успеть перекусить.
– И клизму! – грохнул мэтр. – Мне непременно нужно успеть поставить клизму до приезда твоего драгоценного Эмира!
Он не вошел, а влетел в комнату, потеснив парней, которые таращились по сторонам, и с грохотом затворил за собой высокие двери.
– Нам никто не нужен! – объявил он весело. – Мы будем петь и смеяться, как дети! – Тут он вдруг спросил совершенно серьезно: – А дальше как? Мы будем петь и смеяться, как дети, а дальше?
Дэн Столетов пожал плечами. Друг Сапогов глянул хмуро.
– Среди упорной борьбы и труда, – продекламировала Глафира.
– А дальше? – заинтересованно настаивал мэтр.
– Ведь мы такими родились на свете, – дочитала Глафира, – чтоб не сдаваться нигде и никогда.
– Кто написал?
– Лебедев-Кумач. Тысяча девятьсот тридцать четвертый год, «Марш веселых ребят». Только там не «будем», а «можем».
– Мы? Мы и можем, и будем непременно!
– Нет, – улыбнулась Глафира. – В тексте так: «Мы можем петь и смеяться, как дети, среди упорной борьбы и труда…»
– Умница, – вдруг сказал Красавин как-то грустно. – Просто умница. Да, в общем, сразу видно, что умница. Не актерка. Актерки все дуры.
Куда только мозги деваются?! Хорошо, когда в талант!..
От похвалы Глафира покраснела. Вот если б мне кто-нибудь когда-нибудь сказал, что я окажусь в доме Даниила Красавина и он назовет меня умницей, я бы плюнула тому в лицо, пронеслось у нее в голове. Улыбаясь и очень гордясь собой, Глафира глубоко вздохнула, огляделась по сторонам и вдруг замерла, как будто знаменитый режиссер ударил ее кулаком в живот.
Дыхания не стало совсем, и, чтобы не упасть, Глафира схватилась за плечо Сапогова, возившегося со своими треногами и «зонтиками».
Он на нее оглянулся.
На стене, завешанной фотографиями, одна выделялась особо. Она была больше всех, черно-белая и очень выразительная. Она висела как будто отдельно, несмотря на то, что вместе с остальными! Но остальные расступались перед ней, расходились, не приближаясь.
На фотографии был какой-то луг без конца и без края, одинокое туманное дерево вдалеке, и на переднем плане трое.
