Совершенно другой ребенок.
Настолько приятный, что я на цыпочках подхожу ближе, невесомо целую в лобик. И, оставив сырники на тумбочке, выскальзываю из комнаты.
В холле останавливаюсь. Здравый смысл и обостренное чувство опасности требуют вернутся к себе и завершить подготовку к побегу. А голод зовет на кухню, откуда по всему первому этажу распространяются вкусные запахи.
С другой стороны, мне силы нужно восстановить. Я пострадала вчера, а впереди – неизвестность.
Оправдав себя таким странным образом, все-таки выбираю кухню.
Устраиваюсь за столом, ставлю перед собой блюдо с оставшимися сырниками. Беру один, дую, чтобы не обжечься, и с удовольствием откусываю большой кусок.
– Есть после шести вредно для фигуры, – звучит негромко и хрипловато.
Подавившись крошкой творога, закашливаюсь. Да так надрывно, что слезы на глазах наворачиваются.
Быть женой Туманова вредно, черт возьми! Для здоровья противопоказано!
– Ну, что за девочка, – сокрушается Альберт. Думает, что под нос себе бубнит, но я сквозь кашель его слова различаю.
Ловлю небрежно брошенное, но по-своему теплое обращение, беспокойные нотки в грубом голосе – и давлюсь с новой силой."
"Звон стекла за спиной, плеск воды, тяжелые шаги – и на стол передо мной опускается стакан, а Туманов садится рядом. Двигает стул ближе, разворачивается вполоборота и, чуть ли не обняв меня, легонько по спине похлопывает. Хочу сказать ему ехидно, что «поглаживаниями» поперхнувшегося человека точно не спасти, но ком все еще стоит в горле.
Дрожащей рукой стакан беру, подношу к губам.
И замираю, потому что все мое внимание вдруг концентрируется на жесткой ладони, что ползет вдоль позвоночника вверх, пересекает границы выреза платья, ложится на оголенную кожу и, отбросив кудряшки, останавливается на шее. Сжимает, согревает, пронзает миллиардами импульсов.
Доктор из Туманова отвратительный. То целует меня под видом искусственного дыхания, то гладит, пользуясь моментом. При живой-то жене! Пока живой… Если так пойдет и дальше, то сам же сделает себя вдовцом.
Натягиваюсь, как струна, затаив дыхание. И эта пауза каким-то образом помогает мне перевести дух. Тяжело и судорожно сглатываю, ощущая неприятную резь в гортани. Пью воду, потому что рядом с Альбертом каждый раз во рту пересыхает, и незаметно смахиваю проступившие слезы.
– Я успею до шести… – сипло произношу. – До шести утра времени много, – поднимаю заплаканный, но при этом дерзкий взгляд на хозяина дома, но не ожидаю, что наши лица окажутся так близко.
