Может, вообще никто не получит, если не будете стараться и продолжите путать истории болезни.
— Игорь Степанович, не будьте так строги, — неожиданно для самого себя вступился я за парней. — Они делают большие успехи. Особенно после ухода Борисовой. Атмосфера в коллективе стала здоровее.
— Согласен, — на удивление легко кивнул Шаповалов. — Но если дать раннюю надежду, расслабятся. А мне нужны лучшие из лучших.
— Я их натаскаю, — пообещал я, чувствуя на себе благодарные взгляды троицы.
— Тогда и меня заодно натаскай! — совершенно серьезно, но с усмешкой в глазах, сказал Шаповалов.
— Потому что такого, как ты сегодня показал с артерией Адамкевича, я точно не умею.
Следующий час пролетел незаметно. Напряжение спало, и мы, уставшие, но довольные, просто сидели и травили байки. Пончик рассказал, как на прошлой неделе опрашивал пожилую пациентку с жалобами на боли в груди, а та полчаса в красках расписывала похождения своего неверного мужа.
— Я ей про сердце, про одышку, а она мне про то, как застукала его с секретаршей в кладовке! — Пончик картинно размахивал руками.
— Говорю: где именно болит? А она мне: в душе болит, господин лекарь! В самой душе.
— А у меня была бабуля, — подхватил Суслик, который уже окончательно пришел в себя после утренней истерики. — Пришла с жалобами на жуткие головные боли. Оказалось, она новые очки купила, но стеснялась их носить, потому что муж сказал, что она в них на сову похожа! Неделю мучилась, но мужу не перечила!
— Любители вы легких случаев, — усмехнулся Славик.
— Вот у меня на скорой был мужик. Вызвал, говорит — умираю, сердце. Приезжаем — а он икает уже три часа без остановки и думает, что это предынфарктное состояние!
— Двуногие, — философски заметил Фырк с высоты своего шкафа. — Удивительные создания. Могут умереть от страха перед икотой, но спокойно ходить с хроническим аппендицитом неделями, списывая все на несварение.
Постепенно все разошлись. Пончик и Суслик, отсмеявшись, ушли на вечерний обход, Славик побежал в приемный покой помогать с поступлением новых пациентов, Шаповалов, допив кофе, вернулся в свой кабинет.
Ординаторская опустела. Я остался один в тишине, нарушаемой лишь мерным гудением старой кофеварки.
— Ну, рассказывай, — обратился я к Фырку, когда шаги последнего ушедшего затихли в коридоре. — Что там с твоими диаспорами?
Бурундук спрыгнул со шкафа на стол и важно уселся, скрестив лапки на груди, словно докладчик на важном совещании.
— Короче, я все разузнал! Никакой войны диаспор нет.
