И больше ни слова об этом – мудрость приходит с годами, а ты пока молод."
"Последовала долгая пауза. Мы все с тоской смотрели на тело нашей погибшей любимицы, слишком глубоко погрузившись в мысли, чтобы говорить или плакать. Тут я заметила еще одного скорбящего, скромно разделившего караул. Это был верный Лео. Он лежал на каменном полу в ногах у гроба такой же безмолвный, как мраморная статуя: единственным признаком жизни служили глубокие вздохи, вырывавшиеся время от времени из его преданной груди.
Я подошла к нему и нежно погладила косматую голову. Он посмотрел на меня большими карими глазами, полными слез, робко облизал мою руку и снова опустил голову на передние лапы с такой покорностью, что сердце разрывалось.
В окна часовни начали пробиваться слабые лучи рассвета холодного туманного утра. Буря минувшей ночи еще ощущалась в воздухе; дождь, пусть и не сильно, все же продолжал накрапывать. Ветер теперь почти не нарушал тишины. Я сменила цветы, которые украшали тело Зары, убрав те, что утратили свежесть.
Померанцевые цветы завяли, однако их я не тронула, оставив ровно там, куда их приколола живая Зара. Совершая этот небольшой ритуал, я размышляла одновременно с тоскою и радостью:
Все Небо твое, все блаженство.Наш мир – мир восторгов и бед,Расцвет наш есть только расцвет.И тень твоего совершенстваДля нас ослепительный свет38.Наконец князь Иван будто очнулся от глубокой печальной задумчивости и мягко произнес, обращаясь к Гелиобасу:
– Больше я тебя не потревожу, Казимир.
Прощай! Сегодня вечером я покину Париж.
Вместо ответа Гелиобас поманил его, а затем и меня, прочь из часовни. Как только двери за нами закрылись и мы встали посреди зала, он заговорил с нежной искренностью и серьезностью:
– Иван, чувствую, мы с тобой не увидимся долгие годы, а может, не увидимся вовсе. Поэтому твое «Прощай» звучало для меня с двойным смыслом. Мы друзья – наша дружба благословлена незримым присутствием той, кого мы оба по-своему любили.
Думаю, ты благосклонно воспримешь сказанное мной. Ты не можешь закрывать глаза на то, что наука, которой я занимаюсь, таит в себе страшные истины и чудесные открытия, моим теориям ты не веришь, так как являешься почти материалистом. Я говорю почти – не полностью. Из-за этого «почти» я люблю тебя, Иван; я бы спас маленькую яркую искру, мерцающую внутри тебя, и от побега, и от угасания. Только я не могу – по крайней мере, сейчас.
