Переполненная радостью успеха, я ответила:
– Он в часовне, я приведу его сюда.
По лицу князя пробежала быстрая тень сомнения, перемешанного с ужасом, однако он, казалось, принял решение, пусть оно было ему неприятно. Он усилием воли победил свои чувства и твердо сказал:
– Нет, я пойду к нему сам. И снова взгляну на… на лицо, что я так любил. Еще один страшный удар. Почему бы мне не вынести и его?
Видя, что он настроен решительно, я не стала отговаривать князя и без слов повела в часовню. Я вошла туда с трепетом, он неслышным шагом следовал сразу за мной.
Все было так, как при моем уходе, только слуги ушли отдохнуть, прежде чем утреннее солнце призовет их к ежедневным хлопотам по дому. Отец Поль тоже ушел, и Гелиобас в одиночестве стоял на коленях у тела Зары, – его фигура была неподвижна, словно отлитая из бронзы, лицо спрятано в ладонях. Когда мы подошли, он не шевельнулся, не посмотрел на нас, поэтому я тихо подвела князя к противоположной стороне катафалка, чтобы он мог тихо лицезреть лежащую в вечном покое погибшую красоту.
Иван задрожал, однако не оторвал взгляда от прекрасной и мирной фигуры, в безмятежных чертах которой застыла улыбка, появившаяся на губах еще в момент смерти, от сложенных рук, увядающих померанцевых цветов, от распятия, что лежало на холодной груди, словно последняя печать на письме жизни. Он порывисто наклонился вперед и с трепетным благоговением прижался губами к бледному лбу, но тотчас же отпрянул, приглушенно воскликнув:
– О Боже! Какая холодная!
При звуке его голоса Гелиобас тут же поднялся, и двое мужчин посмотрели друг другу в лицо, тогда как тело Зары лежало между ними, словно преграда.
Последовала пауза, и я услышала, как бьется мое сердце, – так велико было волнение. Гелиобас выждал несколько мгновений, а затем протянул руку над телом сестры.
– Ради нее давай установим между нами мир, Иван, – сказал он, одновременно мягко и торжественно.
Тронутый до глубины души, князь с охотой ответил на его добрые слова, и они пожали друг другу руки над лежащей между ними тихой и прекрасной фигурой – молчаливым, связывающим их свидетелем перемирия.
– Я должен попросить у тебя прощения, Казимир, – прошептал Иван. – И поблагодарить за то, что остался жив.
– Скажи спасибо другу, что стоит рядом с тобой, – ответил Гелиобас таким же тихим шепотом, легко кивнув на меня. – Она вовремя напомнила мне о долге. Что касается прощения, то я не знаю причин для обид на тебя, кроме совершенно простительной.
