В коридоре в это время послышались голоса, и в кабинет вошёл Тараскин, а за ним следом ещё двое: маленькая девочка лет шести-семи с растерянным, испуганным лицом — она держала в одной руке грязную тряпичную куклу, а другой размазывала слёзы по бледному худенькому личику — и женщина, бедно одетая, молодая ещё, с испуганными глазами-вишенками, такими же, как у девочки.
Тараскин возмущённо заорал с порога:
— Представляешь, Шарапов, до чего же мерзавцы распоясались — детей обворовывают!
— А что? — спросил я.
— Представляешь, гуляет этот ребёнок себе во дворе, мать — вот эта гражданочка — на работе.
Всё тихо-мирно. Вдруг подходит к девочке мужчина и спрашивает: «Как твоя фамилия?»
— Не-ет, дяденька спросил: «Как тебя зовут?» — поправила девочка. — Я сказала: «Лидочка». — «А фамилия?» Я говорю: «Воробьёва…»
Смышлёное личико девчушки скривилось, задрожали, запрыгали губы, она горько заплакала, а мать бросилась её утешать. Тараскин, понизив голос, досказал за неё:
— У них отец, понимаешь, на фронте погиб.
Ну, девчонке, ясное дело, не говорили — зачем ребёнку знать? Так вот, подходит к ней некий хмырь в военной форме: «Ах Лидочка, значит, Воробьёва? Очень хорошо! Твой папа где?» — «На фронте». — «А вот и нет, он ранен, его привезли с фронта в госпиталь. Теперь он вылечился и собирается домой. А я поехал вперёд — всё ли готово для встречи раненого героя?..»
Я остолбенело слушал — с такими номерами мне встречаться ещё не приходилось.
— То да сё, — продолжал Тараскин. — Значит, мерзавец этот говорит: «Давай поднимемся в квартиру, приберёмся к приезду отца, порядок наведём…» Поднялись, навели порядок, он девочке предлагает: «Я тут стол накрою, а ты беги эскимо купи».
И даёт ей тридцатку. Ясное дело, обрадовалась девчонка и побежала. А как вернулась, его и след простыл. В квартире всё разворочено — что было мало-мальски ценного, всё увёз, всё вытащил, сволочь… Тут такая истерика была, Шарапов, ты и не представляешь: и мать, и дочка не столько по вещам, сколько по отцу голосили — обида из них рвалася, ну, просто невыносимая…"
"Он уселся за наш стол и принялся оформлять происшествие, а я вернулся к сейфу.
Как назло, дело Груздева не попадалось, пришлось ворошить здоровенную стопу всяких бумаг на верхней полке, потом на средней, наконец, на нижней. Но дела всё не видно было. Куда же оно запропастилось? Я уже медленно начал перекладывать все папки и бумаги внутри объёмистого сейфа, пока не убедился, что дела там нет.
