Варя…
Не помню, где я бродил весь день, что происходило со мной, с кем я разговаривал, что делал. Беспамятство поглотило всё.
Когда я опомнился, то увидел, что сижу в нашем кабинете. Не знаю, был ли это ещё день или уже накатила ночь, но вокруг были ребята — Гриша, Пасюк, Тараскин и Копырин.
— Володя, пошли ко мне, у меня переночуешь, — сказал Тараскин.
— Пошли, — согласился я, мне было всё равно.
Открылась дверь, заглянул какой-то краснощёкий майор, спросил:
— А где Жеглов?
— Вин по начальству докладае, — сказал Пасюк и махнул рукой.
Все стали собираться, а я сидел за своим кургузым столиком, который мы с Тараскиным так долго делили на двоих, и мне не давала покоя мысль, что и в беспамятстве своём я всё равно помнил о чём-то очень важном, чего никак нельзя забывать — от этого зависела вся моя жизнь, — а сейчас вот забыл.
И пока все одевались, а в тарелке репродукторе сипло надрывался певец: «Счастье своё я нашёл в нашей дружбе с тобой», я всё старался вспомнить это очень важное, что беспокоило меня всё время, но мне мешало сосредоточиться то, что точно так же всё происходило, когда мы выходили с Васей Векшиным на встречу с бандитами.
Только Жеглова сейчас не было.
— Пойдём, Володя, — сказал Тараскин.
И у самой двери я вспомнил. Вспомнил. Вернулся назад и сказал:
— Ребята, идите, мне хочется посидеть одному…
Когда стихли шаги в коридоре, я снял телефонную трубку. Долго грел в ладонях её чёрное эбонитовое тельце, и гудок в ней звучал просительно и гулко. Медленно повернул диск аппарата до отказа — сначала ноль, потом девятку, — коротко пискнуло в ухе, и звонкий девчачий голос ответил:
— Справочная служба…
Ещё короткий миг я молчал — и снова передо мной возникло лицо Вари — и, прикрыв глаза, потому что боль в сердце стала невыносимой, быстро сказал:
— Девушка, разыщите мне телефон родильного дома имени Грауэрмана…
Май 1975.
Москва"
