Федотов считал, что разведчика ведут к удаче три ангела-хранителя — смелость, хитрость, внезапность. А я верил в терпение, в огромное, невыносимо мучительное умение ждать. Восьмой день плавает в серой густой воде раздувшийся труп Федотова. Когти проволоки прицепились к гимнастёрке, прибывающая от дождей река прижимает Федотова к еловому колу, и немцы развлекаются, стреляя в него, как в мишень. Прошину и Бурыге повезло — их убили ещё на середине реки, и хоть тела их не достались гадам на поругание.
— Володя, «язык» вот так нужен! — хрипел Савичев, проводя ладонью-лопатой по горлу. Шея у него была морщинистая, обветренная, и жутковато светились глаза, страшные, как сырое мясо. И по тому, что говорил он «Володя», а не «товарищ старший лейтенант», я понимал, что и меня уже видят красные савичевские глаза плавающим в глинистой мутной воде у колючей проволоки перед кольями против немецкого берега…
Это было такое долгое ожидание! Часами я лежал на переднем крае, переходя с одного НП на другой по всему полуторакилометровому отрезку берега, где — я верил, надеялся, знал — должен быть проход в глубину обороны.
Подползал к урезу воды, незаметно сталкивал в воду брёвна, немецкие каски и пустые консервные банки и часами следил, как вода вершила их неспешное плавание, пока я нашёл это место, где мы лежали с Савичевым и старым поляком. Полузатопленная лодка, которую мы вчера оттолкнули в сумерках от берега, пристала к середине острова.
К немцам остров был гораздо ближе, и они хорошо видели, что лодка пустая. И когда взлетали слепяще белые осветительные ракеты, от острова ложилась в сторону немцев длинная чёрная тень. А на всём расстоянии до нашего берега — недвижимый адов свет.
Савичев говорил лихорадочно быстро:
— Не забудь, Володя: как закончите, сразу зелёную ракету против течения. И мы вас огнём отсечём — весь сто сорок третий артдивизион подтянули, передовая немецкая пристреляна…
А поляк смотрел на нас грустно, и усы его уныло обвисли.
— Володя, ты уверен — втроём справитесь? — спрашивал Савичев, заглядывая мне в лицо своими красными глазами. — Может быть, усилим группу захвата?
Левченко, стоявший за моим плечом, сказал:
— Больше людей — скорей заметят…
И Коробков одобрительно покивал…"
"Разделись догола, только шнурком подвязана к руке финка, и без всплеска, без шороха нырнули — сначала Левченко, потом Коробков. А я последним.
