Этого оказалось достаточно, чтобы остановить его. Орел стряхнул капельки крови на мою одежду и, развернувшись в воздухе, полетел в направлении ближайшей горной гряды. Он был свободен и, в отличие от других хищников, мог выбирать между победой и поражением, жизнью и смертью.
Вздох разочарования прокатился по трибунам – впервые враждующие стороны разошлись миром. Однако бой состоялся, был признан действительным, и я выходил в следующий круг состязаний.
Боец, выступавший после меня, оказался менее удачлив: ротвейлер вонзился клыками в его виски и, пока не довершил свое черное дело, не отошел от поверженного противника ни на шаг.
Пес не подпускал к нему никого, словно охраняя священное право собственности на свою добычу. Его почему-то не пристрелили, хотя шанс спасти парнишку из Гонконга еще оставался.
Перед тем, как уйти на перерыв, главный судья сделал объявление: в связи с тем, что все оставшиеся участники, кроме двух, заявили о нежелании продолжать борьбу, на арену выходит Киллер.
Эрнст, вооруженный парными топориками, противостоял крокодилу, который во вчерашнем бою оторвал руку Каменному Локтю.
Однако поведение аллигатора никак не согласовывалось с представлениями публики о голодном хищнике: вильнув пару раз хвостом (Эрнст без труда через него перепрыгнул), крокодил замер и даже дал себя ударить ногой по морде. Его замедленная реакция говорила о том, что с ним не все в порядке, и мечта Киллера о ботинках из крокодиловой кожи может обрести реальные очертания, если зубастый не возьмется за ум.
Но он лежал бревно бревном и даже как будто позевывал. Во время очередного зевка Эрнст зашел сзади, изловчился и всадил ему в голову ручные топорики. Кровавые крокодильи слезы полились на арену ручьем. Продолжать поединок не имело смысла – аллигатор был ослеплен и уже не мог оказать достойного сопротивления. Раны его оказались смертельными.
Сая поблагодарил публику за внимание и пригласил всех присутствующих на вечерний поединок Русского Медведя со львом. Словно в подтверждение этому из клетки донесся львиный рык.
– Господи, спаси, сохрани, – проговорил Игнатий.
Мы вернулись в монастырь. Обед был в самом разгаре. Игнатий почти не притронулся к еде. Он был мрачен и задумчив. Все попытки Илии завязать разговор и развеселить нашу компанию анекдотами наталкивались на стену отчужденного молчания. У меня не было никакого желания ворочать языком, и хотя я понимал, насколько важно сейчас отвлечь Игнатия от своих мыслей и приободрить его, слова застревали в горле.
