— Ты меня таким и полюбила, — поднимает взгляд.
Я выхватываю блистер из его пальцев, выдавливаю на ладонь таблетку и закидываю ее в рот.
Он прав, истерики мне не помогут, и на мне слишком большая ответственность за новую жизнь.
— Я все-таки предупрежу отца, чтобы он был с тобой помягче, — говорит Богдан, внимательно наблюдая за мной.
Поворачиваю к нему лицо, и он улыбается:
— Лишь попрошу просто не быть резким. В подробности вдаваться не буду, Любаш, а то будет все выглядеть так, будто я ябедничаю.
— Я справлюсь с твоим отцом, — зло рассасываю травяную таблетку, и рот наполняется горечью.
— Думаешь? — его взгляд опять меняется.
Опять он темнеет мужской заинтересованностью.
— Да, — сглатываю горькую слюну. — Пора взрослеть.
— Хорошее решение, — подается в мою сторону, придерживая дверцу рукой. — Сорок лет уже, как никак. Важный рубеж жизни.
Глава 22. Мне не нравилась твоя семья
— Я сегодня познакомилась с внебрачной дочерью Богдана, — смотрю на сухую узловатую ветку, что торчит из высокой белой вазы, стоящей на полу.
Перевожу взгляд моего свекра Алексея
Романовича. — Очень интересная встреча получилась.
Они с Богданом похожи. Только у его отца больше морщин и волосы почти все поседели, но вот эта агрессивная сильная порода чувствуется и в седине.
Я не знаю, чего ждала от Алексея Романовича, но не того, что он только вскинетбровь и медленно отставит чашку с кофе на стол:
— Вот как.
— И все? — обескураженно спрашиваю я.
— А чего ты ждешь? — вздыхает.
Я растерянно моргаю.
Кажется, я зря пришла.
— Вы мне… лгали, — неуверенно говорю я и чувствую себя дурой под усталым и снисходительным взглядом свекра. — Вы и Богдан… — я замолкаю и через секунду продолжаю,
— зачем?
— Затем, что это было правильно.
— Нет.
— Неубедительно.
Я опять моргаю. Прохожу к креслу перед столом свекра, и медленно опускаюсь в него:
— У вас никакой совести…
— Я бы был на твоем месте поосторожнее в словах, Любовь, — вновь поднимает чашку у к губам.
— Ты же знаешь, я не люблю оскорбления.
— Это не оскорбление, это констатация факта.
Делает глоток и немного прищуривается на меня, и я, как в юности, теряюсь под, этим сканирующим и оценивающим взглядом, но я уже не восемнадцатилетняя соплячка.
— Я знаю, что я вам никогда не нравилась, — тихо смеюсь, чтобы скрыть свою неуверенность, —
но обманывать меня… покрывать сына…
— А кого мне еще покрывать? — Алексей Романович хмыкает.
