— Богдан, — шепчет Люба, когда я решительно шагаю к ней, — давай ты хорошенько подумаешь прежде, чем делать глупость.
Она резко замолкает, когда я опускаюсь на пол у ее ног и кладу со вздохом облегчения голову ей на колени.
Теплая и такая родная.
— Без тебя смогу, но не так, как смог бы с тобой, — закрываю глаза.
Закричит и оттолкнет?
От затылка до копчика пробегают теплые и сладкие мурашки, когда Люба касается моих волос, и я готов низко и утробно замурчать от нежности, что накрывает меня с головой.
— Со мной будет сложно, Богдан, — шепчет Люба. — Быть разведенным козлом легче. Я ничего не буду требовать. Не буду ничего ждать.
— Требуй, Люба, — прижимаюсь щекой к ее колену, — и жди. Будь моим сердцем.
Глава 61. Мы есть другу друга
Сейчас я чувствую, что Богдану нужна. Пробегаю пальцами по его коротким мягким волосам и касаюсь его теплого уха.
Без меня он не сопьется и не обеднеет. Без меня его душа разорится. Да, звучит очень пафосно, но это так.
Его упрямство обратится в жестокость и равнодушие.
Если ему не напоминать, не держать за руку на пути жизни, то Богдан растеряет все чувства и станет одним из тех, кто находит смысл лишь в деньгах, успешных контрактах и жестких переговорах, в которых он будет морально уничтожать оппонентов.
Вероятно, он станет еще богаче. В его жизни появятся красивые продажные женщины, которые не будут задерживаться, лимитированные тачки, встречи с такими же эгоистичными и богатыми засранцами и многие другие удовольствия, которые далеки от совести, любви и привязанности.
И Богдан идеально впишется в эту картину дорогих соблазнов и эгоистичной жизни: в нем есть та искра тьмы, которая может обратить его в прекрасное чудовище без принципов.
Неужели я позволю хорошему отцу, заботливому мужу стать жестоким и холодным мерзавцем в окружении голодных дамочек и завистливых стервятников.
— Почему ты молчишь? — спрашивает Богдан.
— Представила, каким ты станешь говнюком без меня, — мягко сжимаю его мочку уха.
— Голыми бы руками задушила.
Богдан поднимает голову с моих колен, немного отстраняется и заглядывает в лицо:
— Все настолько плохо?
— Очень.
— Тогда надо меня спасать, — кладет ладонь мне на колено и слабо улыбается, — ты же себе не простишь, если я стану говнюком.
Я касаюсь его щеки, скользнув взглядом по его лицу, которое, наконец, смягчилось после этих двух безумных суток.
На меня вновь смотрит мой Богдан.
