Не самодовольный козел, который тихо угрожает и рычит, чтобы я его боялась, а мой муж с мягкой улыбкой и теплыми глазами.
А Богдан ведь почти убедил меня, что я его потеряла за правдой.
— Я люблю тебя, — повторяет он и сжимает мое колено. — Люба… — его зрачки расширяются.
— Ты помнишь, как прыгал по лужам? — тихо спрашиваю я.
— Да, — так же тихо отвечает он. — И я очень старался прыгать высоко и поднимать много брызг…
А ты стояла и смотрела. Любовалась? — слышу в его голосе игривость.
— Недоумевала, почему ты прыгаешь в луже перед нашим домом, — честно отвечаю я, — а не перед своим.
— Как ты думаешь почему? — глаза Богдана вспыхивают хитринкой.
— Влюбился? — серьезно спрашиваю я, с трудом сдерживая улыбку.
— Я помню, как мама выводит меня из калитки, а в этот момент к воротам соседского дома тащат ревущую девочку в розовой курточке… Один взгляд, — Богдан не моргает, — и я тебя запомнил, а ты, кстати, как увидела меня, замолчала.
Я тогда по пути домой из садика ела сладкую вату, но я ее уронила, и я разрыдалась от несправедливости этого жестокого мира.
И Богдана помню, но короткой вспышкой. Помню его насупленное лицо и нахмуренные брови, и слова мамы, что мальчики не любят плакс.
— Потом ты заорала еще громче и топнула ногой, глядя мне прямо в глаза, — Богдан вздыхает.
— Это чтобы доказать маме, что плаксы мальчикам нравятся, — хмурюсь я.
— Ну, я и влюбился, похоже… — пожимает плечами и опять улыбается, — кричала ты впечатляюще.
— Я старалась.
Богдан перехватывает мое запястье и целует сначала внутреннюю сторону ладони, а затем касается губами и тыльной стороны.
Бегут мурашки по плечам и спине, когда Богдан поднимает взгляд и вновь прижимается щекой к моей ладони."
"— Мы были обречены быть вместе.
— Но теперь нам будет сложнее быть вместе, Богдан. Нам теперь не закрыть глаза.
— Главное, не отпускать наши руки, — едва слышно говорит он и переплетает свои пальцы с моими, — и что бы сказали те мальчик и девочка, если мы сейчас откажемся друг от друга?
— Что мы дураки, — с моих ресниц срывается горячие слезы, — но самый дурацкий дурак, это ты, Богдан.
— Я знаю, — сжимает мою ладонь крепче и не отводит взгляда, — прости меня.
А после утыкается лбом мне в бедро с тяжелым и глубоким выдохом, будто выпускает из себя весь воздух.
— Не хочу быть козлом, которого и отцом назвать стыдно, — сдавленно сипит, — ‘сейчас я козел, но все еще папа, Люба. Да, не для Доминики, но… я с ней я вообщене знаю, как быть.
