Богдану надо разобраться не в мыслях, а в чувствах. Он должен принять свою боль, вину и даже страх перед Доминикой.
Да, он ее боялся все эти пятнадцать лет, потому что она могла разрушить его семью и его репутацию, но вот она вынырнула из тени, а его дети и жена рядом.
Обиженные, злые, но рядом и хотят узнать, что у него сейчас в душе.
А репутация…
Да кому из нас сейчас до нее дело? Каждому из нас сейчас больно и муторно и беспокоимся мы не о посторонних людях и возможных сплетнях, а друг о друге.
Молчание Богдана длится несколько долгих минут, но он все же хрипло и глухо отвечает:
— Мне больно.
Глава 60. Будь моим сердцем
— Мне больно, — признаюсь я, и за этой болью я не могу определить четкие эмоции и чувства.
Мне больно до отчаяния и до желания сбежать от Любы и наших детей на край света, чтобы больше не видеть их глаз, в которых много тоски, разочарования и любви.
Надрывной любви ко мне.
Мне было бы проще, если бы они ненавидели меня и видели во мне только лжеца и мерзавца.
Агрессия и злость меня бы не пробила, но эта отчаянная любовь, которую решительно обнажила в себе и в наших детях Люба, полоснула меня глубоко и до самых костей.
Потому что над любовью у меня нет власти
Нет контроля.
У меня есть контроль только во лжи и жестокости. Врать, подчинять, откупаться и угрожать легко, а любить и быть честным — сложно. Так сложно, что кажется невозможным для меня, но Люба поверила, что я могу быть другим.
— Мне больно и стыдно, — выдыхаю и и закрываю глаза, — и я хочу сбежать от вас.
В мою глотку будто засунули раскаленный кусок стали, который я никак не могу сглотнуть.
И Люба права. Доминика — моя вина, которую один я был не в силах вынести, и мне помогли.
Помогли из-за любви.
— Если хочешь сбежать, то беги! — Света повышает голос.
— Не могу, — честно отвечаю и держу взгляд Светы, — потому что не хочу терять вас. Без вас кем я буду?
— Козлом, — шипит Света.
— Он и так козел, — замечает Аркаша.
— Другим козлом, — цедит сквозь зубы Света и всхлипывает, — тем козлом, которого я папой не назову.
— Я бы хотел, чтобы у нас все было иначе, — я переплетаю пальцы между собой в замок на столешнице, — но мне не изменить прошлого, а с будущим… — усмехаюсь, — я растерян.
Перевожу взгляд на Любу, которая тоже смотрит на меня:
— Ты его определяешь, — слабо улыбаюсь, — ты определяешь наше будущее.
Сколько же в моей жены силы и веры в светлое и хорошее, и без ее решительности и бесстрашия перед Доминикой, меня бы не ждало освобождение.
Да.
