Женщины почему-то часто не воспринимают слова мужчин всерьез и думают, что в силах перехватить у них контроль над ситуацией. Или даже наказать.
Зря я ее не запер в каком-нибудь подвале и не приковал к кровати, чтобы не могла даже дернуться лишний раз.
Я решил, что это слишком.
Она же не такая тупая, чтобы пойти против меня после серьезного разговора, в которой я обрисовал, что ее ждет, если она будет “плохой девочкой”.
Но нет, она тупая, а я дал слабину, когда подумал, что в привычной обстановке, пусть и под контролем, беременность пройдет спокойно.
Нет, я не хотел этого ребенка, но после взгляда на эту жуткую “куколку” в проводах и тонких трубках, у меня все оборвалось и заледенело.
Если девочка сегодня умрет, то исполню свои угрозы.
— Папа? — раздается тихий голосок Алины.
Он меня оглушает, а затем следует удар сердца, который будто пробивает толстый панцирь льда.
Потом за ударом сердца у меня перехватывает дыхание и сдавливает грудь.
— Пап? — это Варя.
Почему они здесь.
У меня в глазах на секунду темнеет, и я медленно выдыхаю не в силах сказать ни слова.
У “куколки” в желтой шапочке дергается ее крошечная ладошка.
— Девочки, вы не должны… — мой голос сдавленный и хриплый, — не должны быть тут…
Мне бы потребовать, чтобы их увели, но я не могу. Язык стал свинцовым и не слушается.
Алина и Варя встают с двух сторон от меня и смотрят на инкубатор. Молчат. Поднимает ко мне свои испуганные бледные лица. Несколько секунд задерживают на моем лице взгляды и вновь смотрят на “куколку”.
Боль в груди нарастает, и мне дышать все сложнее и сложнее.
— Она такая маленькая, — шепчет Варя.
— Очень маленькая, — тихо отзывается Алина.
А потом они несмело приобнимают меня, и мне кажется, что я сейчас умру.
Лера должна была увезти их к себе, но они здесь. Рядом. Теплые и родные.
Я знаю, что Лера могла этой ночью порвать связь между мной и дочерьми, которых было легко качнуть в сторону ненависти после моих слов, что Наташа родила и что я еду в больницу.
Но она их привезла.
Почему?
Дочки сжимают мои ладони, а я все молчу и молчу, потому что если открою рот, то из меня что-то вырвется.
Боль, вина, сожаление, страх и отчаяние.
Они пробились в мою душу через трещины, которые пробежали от тихих голосов моих дочерей.
— Мама осталась там… с твоими бандитами… — сипит Алинка.
Она не оставила меня.
Я бы застыл в этой темноте, но сейчас есть шанс, что новый выдохом сорвется в рев, от которого вылетят стекла.
