Что случилось? Что произошло?
И почему… почему я опять ничего не помню? Почему… почему последним обрывком, мутным, мало что объясняющим и показывающим, подобно давно не мытому оконному стеклу, — последним обрывком воспоминаний было это лицо… лицо Саши Воронцова на этой портьере? Да, портьере. Темной портьере. Кровавая… кровавая портьера.
Я попыталась было приподняться, но в локте, в нервном узле сустава, полыхнула такая боль, такая жуть, что с хриплым стоном я снова припала к полу.
Перед глазами было темно, хотя — непонятно, на основании каких ощущений — я понимала, что надо мной разливается полновесным роскошным светом тяжелая люстра… разбрызгивается, загоняя тьму по углам и по щелям.
…Но почему во мне самой так много этой самой тьмы?
Вторая попытка приподняться оказалась более удачной. Я оторвала свое словно налившееся свинцом тело от пола и встала… да, кажется, на колени.
Такое ощущение, что это не мои колени, а так — плохо привинченные протезы на коленных чашечках. Да и все тело — чужое, словно отказывающееся меня признавать.
Тьма разодралась передо мной, и в по-прежнему тусклом, бедном, бледном воздухе передо мной всплыло лицо… да, Дубнова. Дубнов."
"— Дубнов, — выговорила я и поразилась слабости и какой-то… чужеродности, что ли, своего голоса, — Дубнов… что со мной?
— С тобой — пока ничего, — вползло в меня откуда-то сверху. — Но мы быстро это исправим.
— Но я…
— Что — ты? Ты… ты — сука!! — Обычно сдержанного Сергея Ивановича просто трясло от ненависти, и она не сочилась из всех его пор… нет, она рвалась, как магма из вулкана.
Таким я никогда не видела его.
Никогда.
И тут словно кто-то заставил меня повернуть голову вправо. Нет, сама я не хотела делать этого… не хотела. Потому что знала априори, по голосу всплывающей из самого нутра звериной интуиции: это будет ужасно. Но я словно почувствовала на щеке чьи-то холодные властные пальцы, поворачивающие голову туда — вправо.
…Эдуард Сергеевич Рощин лежал поперек дивана, уткнувшись лбом в его спинку и изогнувшись так, словно намеревался превзойти достижения какой-нибудь суперзвезды большого спорта Алины Кабаевой в художественной гимнастике.
На темно-зеленых подушках дивана набухало большое темное пятно.
И еще — стена.
На стене красовалась огромная кровавая клякса, раскинувшая во все стороны алые брызги, словно насосавшийся крови осьминог — свои бесчисленные щупальца. Нет, осьминоги не пьют крови, они же не пиявки. Но этот — этот был особенный. Это даже не осьминог.
Кальмар.
