А стекла… да, я — бил стекла! У меня… все могу! Пошли вон отсюда, козлы!
Дубнов все понял и, брезгливо толкнув в бок поднимающегося с пола амбала — дескать, соображать надо, придурок! — вышел, а Эдуард Сергеевич зарядил ему вслед громогласное:
— И не заходите сюда, даже если бы я тут это самое… «Хава нагилу» пел!
На самом пороге Сергей Иванович обернулся и отчетливо произнес:
— Женя… на минутку.
* * *Обозначенная в столь четких временных контурах «минутка» показалась мне по меньшей мере получасом.
И все потому, что, когда я вышла в коридор вслед за Дубновым, я увидела, что у стены — бледный, как ее облицовка, — стоит Саша Воронцов и неподвижно, неопределенно, тускло на меня смотрит.
— Вот он тебя спрашивал, — сказал Дубнов.
— Понятно, — громко сказала я, — ну-ка, Александр Николаевич, пойдемте.
Я отвела его в какой-то затянутый тяжелыми темными портьерами закуток и, резко повернувшись на каблуках, столь же резко произнесла:
— Ты вот что, Воронцов. Твоя мина и мимика Отелло мне прискучили. Я думаю, что если ты и дальше будешь вести себя в подобном же ключе, то наше дальнейшее общение станет, мягко говоря, бесперспективным.
Я к тебе отношусь очень хорошо, но даже и моему долготерпению есть предел.
Воронцов ничего не говорил, просто смотрел на меня из-под полуприкрытых век. И мне определенно не нравился этот взгляд.
— Я на работе, — продолжала я. — И не надо меня ревновать к каждому столбу и вообще ко всему, что стоит вертикально.
— Это что, намек? — спросил Александр деревянным голосом.
— Какой намек, Воронцов? Какой еще намек? В общем, так: иди, веселись, можешь пообщаться с девушками, выпей, в конце концов, с твоими старыми знакомыми Ковалевым и этим… Пашей Немякшиным. Но не смей дуться! Понятно?
И я повернулась, чтобы идти, и уже сделала было первые два шага по коридору, по ковровой дорожке, приглушающей звуки этих самых шагов, — как вдруг за спиной раздался тихий, спокойный, нежный голос:
— Подожди. Не уходи. Я не все еще сказал.
Я хотела было пропустить эти слова мимо ушей, но тут что-то словно помимо моей воли развернуло меня на сто восемьдесят градусов и уперло взглядом в неожиданно показавшееся таким родным и дорогим бледное лицо на фоне темной, отливающей багровым — оттенком свежей крови на стене! — портьере…
* * *Я открыла глаза.
В голове страшно гудело. Словно вибрировал и раскачивался огромный колокол, к языку которого, как сотни веревочек, прикипели все мои нервы. Все мозговые импульсы. Все ниточки всех мыслимых болей.
