– Что происходит? Советский народ строит социализм, восстанавливает разрушенное войной народное хозяйство, а здесь какие-то бандиты! Кто такие, откуда?
– Банда «Оборотня».
– Какого такого «Оборотня»? Развели нечистую силу, хоть крестись! Подготовьте мне доклад с цифрами. Что-то неблагополучно в ведомстве товарища Игнатьева – столько жертв! Вот, – бросил на стол какой-то листок. – Только во время последней операции… сорок семь трупов. Там что, война? Сталинград? И этот… «Оборотень». Почему его не могут взять? Пятьдесят тысяч работников МГБ и милиции не могут выловить одного какого-то негодяя.
Что это? Необходимо самым тщательным образом проанализировать работу МГБ и лично товарища Игнатьева. Когда я руководил Государственной безопасностью, такого не было! Что это – разгильдяйство, попустительство или что-то хуже? Надеюсь, вы понимаете поставленную задачу?
– Так точно, – кивнул товарищ Климентий. – Я понял.
Потому что понял. Понял больше, чем услышал. Чем-то не угодил всесильному Берии министр МГБ. И значит, надо расстараться, подобрать фактики, подогнать цифры, сместить акценты, чтобы создать угодную «Хозяину» картинку.
И тогда, не исключено, Игнатьев оставит свой кабинет и поедет трудиться куда-нибудь за полярный круг начальником поселковой милиции или кумом в лагерь. А может того хуже, будет объявлен врагом народа и английским шпионом. В Кремле какие только чудеса ни случаются.
– Идите…
Дверь закрылась. Которая – в приёмную. Но открылась другая, которая вела в зону отдыха и в малый кабинет Берии, куда никто доступа не имел.
Лаврентий Павлович прошёл к дальней стене, открыл шкаф и затем сейф. От которого ключи были только у него. В сейфе в два рядочка стояли папки – обычные, серые, без привычных грифов и служебных пометок. Просто папки.
Лаврентий Павлович вытащил одну из них, сел за небольшой рабочий стол и открыл первую страницу. На которой было фото. Фото министра Государственной безопасности Игнатьева в гражданском еще пиджачке, тех времён, когда он ходил в первых секретарях Бурят-Монгольской АССР.
А дальше были подшитые к делу листки – много листков, где кто-то докладывал про злоупотребления тогда еще начинающего партработника Семёна Игнатьева, про моральное разложение, про нехорошие разговоры за хмельным столом, про уклоны вправо-влево от линии партии. Много чего интересного было. Но этого «много» было мало. Потому, что Игнатьев не сам по себе, а высоких покровителей имеет, в том числе Хруща – какая-то у них там дружба непонятная.
