Щелкает задвижка с той стороны двери. Бугай отдает команду – “тихо”, “тишина в трюме”.
Два.
Четверка выстраивается перед выходом.
Три. Четыре. Пять.
Снимают плетения и дверь открывается на несколько мгновений.
Шесть.
Двое бугаев делают шаг за дверь и забирают ведра, которые стоят на пороге.
Семь.
Ведра заносят.
Восемь. Девять. Десять."
"Дверь запирают и открывают после короткого стука, чтобы выставить эти и забрать следующие два ведра. С водой.
И все повторяется.
Коста облизал губы – пить хотелось неимоверно.
Проверил мастера – лоб такой же горячий, без изменений, на висках выступила испарина.
Слова ничего не стоят. Прах, пыль и пепел. Снег, истаявший на земле. Кому поверят – ему? С корабля, который схватили на днях или тем, кто поддерживает порядок уже несколько декад, послушен и исполнителен?
Ему нужно выиграть время – всего пять мгновений, чтобы убедить. А чтобы эти мгновения были, чтобы его выслушали – сомнений быть не должно.
И у него есть только миг-два, когда снимут наружные плетения тишины, отопрут трюм и внесут то, что они называют «едой для скота».
Но даже о «скоте» хороший хозяин заботится лучше, чтобы не было падежа.
Потери неизбежны – доживут не все, сказал вчера “мастеровой”. Бунты внизу не нужны никому – поэтому они поставили “четверку”. Можно подумать они не знают, как те наводят порядок? Знают. Но насколько хорошо они умеют считать фениксы?
Люди не верят словам, но верят тому, что видят. Чтобы его выслушали – хотя бы пару мгновений – доказательства должны быть неоспоримы.
Коста вытащил из вороха одежды, укрывающего мастера чужой халат и начал надрывать оторочку, отрывая. Попробовал зубами, покрутил – крепкая, за веревку сойдет, и длины по подолу должно хватить.
Коста смотал самодельную веревку, и спрятал. И принялся вспоминать, пересчитывая по головам тех, кто вчера не получил пайка.
Те, кто отказался. Те, кто верил в богов больше, чем в собственный голод. Те, кто ценил богов больше, чем собственную жизнь. Трусливые.
Верующие. Молчащие. Один, два, три… семеро. Они тоже отвели глаза, стараясь не встречаться с ним взглядом. Но кроме этих семерых у него больше ничего нет.
Он ещё раз посмотрел в сторону четверки, которую называли «людьми» только по недоразумению Великого – бугаи уже толклись недалеко от двери и ржали в ожидании утреннего пайка.
Желание выжить он понимал как никто. Но живешь сам – давай жить другим. Если бы не надсмотрщики, кто знает, до чего бы они дошли.
