— То есть, Астарот не знает, что у него есть дочь…
— Астарот вообще не помнит, кто такая Эвелина Лэверти… Чтобы уберечь себя и своего ребенка я заплатила за очень сложную демоническую защиту, которую наложили на нее при ее рождении и… И сделала то, чего в нашем мире еще никто никогда не делал…
— И что же, интересно?
— Я… я раздвоила себя и Катю на два мира. На наш мир, Инферно, и на техногенный мир без магии. Два тела, две сущности, живущие своей жизнью, но, по сути, одно создание и одна душа.
Все было продумано до мелочей — благодаря этой многоступенчатой магии я могла не заботится, что Астарот хоть когда-то найдет нас… Теоретически, эти два астральных двойника могли снова слиться в одно целое, однако, такая вероятность крайне мала. Я не учла лишь одного — что моя собственная сестра окажется чудовищем. Когда в Инферно ты заточила меня в это зеркало, на Земле, в том мире, часть меня погибла…"
"— Я всегда знала, что ты хранишь какую-то тайну, сестренка, но не подозревала, что такую… Две Катажины, значит, — Порция потерла подбородок.
— Вот тебе и объяснение, что ее как подменили! И дар мог скакнуть как раз от этого — он же подпитался от своей второй части… А подскажи-ка мне, моя ненаглядная сестричка, при слиянии двух двойников в одно целое, в каком из миров окажется душа?
— В Инферно, конечно…
— Ве-ли-ко-леп-но! Значит, Катиж — иномирянка! — просияла леди Порция Клэй. — Ты сейчас рассказала мне просто великолепную информацию!
— Что случилось с Катажиной? Что ты собираешься с ней сделать?
— Ничего особенного, — хищно улыбнулась Порция.
— Абсолютно ничего особенного!
— Если ты хоть пальцем прикоснешься к моей дочери!
— Я — не прикоснусь. Прикоснутся другие. Но ты не беспокойся, сестричка. Есть один шанс из ста, что она все-таки останется в живых.
С этими словами Порция взяла факел и, не обращая внимания на то, что Эвелина Лэверти отчаянно закричала и заколотила руками в зеркало с той стороны, начала свой подъем наверх.
Баронесса Мониса Вариен находилась в своей спальне.
Но о том, чтобы спать не было даже и речи.
Она нервно расхаживала из одного конца комнаты в другой, так, что полы ее ярко-красного шелкового пеньюара развевались, как крылья.
— Ненавижу тебя, наглая, подлая, мерзкая дрянь! — бормотала баронесса, не отрывая взгляда от зеркала.
