Я вижу некоторые из них, одни ярче, одни совсем мутно. Но это вовсе не значит, что мутные вдруг не станут яркими и не превратятся в единственный вариант будущего. Я скажу тебе правду, я вижу и плохой исход, тот расклад, в котором мы все погибнем, и Капюшоны победят, — я сглотнула. — Но я также и вижу исход другой, хороший для нас, в котором Черные Капюшоны будут побеждены.
Я боялась задавать следующий вопрос, но я во что бы то ни стало должна была получить на него ответ.
— И какой из них ярче? — решилась я.
— Они одинаковые.
Мне понадобилось несколько секунд, чтобы осознать его слова. Одинаковые? Равно мутные или равно яркие? Это значит, что наша жизнь действительно висит на волоске. Один неверный шаг, одно неправильное решение может склонить чашу весов к проигрышу.
— Вы же сказали, что все будет хорошо! — возмутилась я.
Старик не сводил с меня внимательных глаз, одному Богу известно, о чем он думал в этот момент.
Владимир Петрович коснулся своего лба кончиками пальцев.
— Настоящие войны происходят здесь, — сказал он. — И нигде больше. Ты либо побеждаешь в своей собственной голове, либо проигрываешь везде. Если ты проигрываешь здесь, — старик снова постучал себе по лбу, — ты не выиграешь нигде, ты уже сдался, ты уже труп.
— Но если нет возможности победить?
— Возможность есть всегда! — отрезал он. — Не отдавай свою победу никому и никогда.
У меня было такое ощущение, будто бы меня зомбировали. Золотаревский умел убеждать, я ему верила, он вдохновлял на борьбу.
— Но если вы знаете больше, вы должны подсказать, что может произойти, и что мы должны делать, — все же не сдавалась я.
Он покачал головой.
— Очень тонкая грань. Одно мое лишнее слово, и чаша весов с отрицательным исходом перевесит. Ты должна дойти до всего сама. Я возлагаю на тебя большие надежды.
Я что-то не поняла или?..
— На меня? — выдохнула я. Он, что, намекает на то, что чаши весов привязаны ко мне? — Я-то тут при чем?
— Ты моя надежда, устроит такой ответ?
— ""Новая надежда.
Эпизод четыре"", — пробормотала я. — А вы мой учитель Йода?
— О! — Золотаревский рассмеялся. — В точку! Он всегда нравился мне больше других.
— А мне нравился Харрисон Форд в молодости, — я не разделяла его веселья, я ждала ответов.
Владимир Петрович сверлил меня взглядом. И я не знала, что он хотел увидеть во мне? Решимость или, наоборот, смирение? Этот старик всегда оставался для меня загадкой. Старый опытный кукловод.
